Карта пятой масти

      — Знаешь, не пойму я одну вещь, Джокер... — размышлял Тельцов, в который раз пересчитывая собранные с очередного ИП-шника деньги. — Мы вот уже целый день ходим, а ты что-то ни разу не взял ничего. Меня стесняешься или честного человека поизображать решил?       — Отвали. — отвернулся от участкового Камолов. Чувствовал он себя паршиво. Во-первых — и как хотелось бы, чтоб в основном — из-за погоды: пальто со временем намокло, став тяжёлым и холодным, что в совокупности с усилившимся мокрым снегом никакого оптимизма внушать не могло. Во вторых, Джокер, основной задачей которого было тупо таскаться за Тельцовым по всем дойным точкам со спрятанным под воротником пиджака микрофоном и стоять так, чтобы не портить качество звукозаписи, решил-таки понаблюдать за теми людьми, с которых раньше и он сам брал «дань». Как оказалось, о произошедшей на вороновской базе бойне за две с лишним недели стало известно достаточно многим предпринимателям, из-за чего отношение к самому Джокеру изменилось коренным образом. Страх сменился насмешкой, ненависть к более сильному, коим он являлся, пока Ворон был жив — презрением, но хуже всего прочего было равнодушие. Как будто возле кассы стоят не двое человек, а один лишь Виктор Андреевич, которому надо быстро отдать то, что он требует, и забыть ещё на месяц. В каком-то турагентстве оператор, низенькая блондинистая мадама тщедушной комплекции, чуть не сбила его с ног, стремясь как можно скорее поднести чашечку эспрессо по-деловому рассевшемуся на её месте Тельцову, пока тот, с усмешкой наблюдая за метаниями женщины, в открытую горстями ссыпал в карманы леденцы из круглой вазочки.       — По-аккуратней, курица! — прошипел Джокер, потирая ушибленный локоть. — Не видишь, я стою здесь!       — Извините. — с дежурной улыбкой спокойно произнесла оператор, в прежние времена вздрагивающая только от одного его взгляда. — Я спутала вас с тенью. В другом заведении его ошпарили чаем. Случайно. Не заметив. Ещё в двух отказались продать перекусить, и это при том, что был разгар рабочего дня, когда в пустующих кафе сложно не заметить двух единственных посетителей. Двух! Двое — это не только Виктор Андреевич, это ещё и он, Джокер Камолов!.. Однако продавцы в своей половинчатой слепости были непреклонны. Пришлось обедать случайно обнаруженной в кармане пальто ириской, засунутой туда наверное ещё Александром Романовичем, тогда как идущий рядом Тельцов соблазняюще хрустел тёплым румяным хачапури. Его не видят! Его попросту не замечают! Более того, когда Виктор Андреевич оповещал бизнесов о переходе доли «вот этого уже известного вам гражданина» в свой тельцовский карман, те вспоминали только сам факт существовании доли, а на Джокера смотрели так, будто бы вообще впервые его увидели. Будто бы все эти два года, что он был смотрящим, просто испарились из людской памяти! Будто бы его вообще не существовало! Он вдруг почувствовал, что его со всех сторон вновь обступает проклятая пустота. Вакуум. На глазах у толпы будут убивать — никто не заметит. Будешь диким криком кричать — не услышат. Ничего за десять лет не изменилось. Как был для обычных людей пустым местом, чёрной дырой с нулевым коэффициентом отражения, так и остался. Даже для ментов он — всего лишь оружие, «красная стрела», чистильщик, которого при надобности можно будет слить по-тихому, и никто о нём никогда и не вспомнит. Как там про него Тельцов на планёрке сказал, «без Ворона ты — ноль без палочки»? Выходит, правильно сказал.       — Ты если снова брать надумаешь, то мне будешь двадцать процентов за молчание отдавать. — покровительствующе оповестил Камолова Виктор Андреевич, выкидывая скомканную жирную салфктку куда-то в кусты.       — Обломишься. — фыркнул Джокер и подумал, что неспроста некоторых полицейских «мусорами» называют. — Не надумаю.