Добрая воля

Темнота стала лучше света, сон — здоровее бодрствования, голод — приятнее крошек, которыми с ним делились, а не думать казалось самым правильным решением любых проблем. Единственное, что осталось таким же, как было, — тяга к свободе. От вида стен тошнило, так что он представлял небо и песок, ставшие ему родными, представлял, что, отказываясь от всяких удобств, спит на камнях в не самый жаркий день. И закрывал уши руками, чтобы ни в коем случае не слышать того, что происходит на улице, чтобы случайно не вспомнить лишнего. Он боялся и много плакал, когда не спал. А во сне видел то, от чего убегал в реальном мире. Рука, перебинтованная кое-как, но с искренним желанием помочь, вызывала острое желание отсечь ее здесь и сейчас. Он умрет, правда, но как же больно вспоминать. Даже так он не мог оторвать взгляда, смотрел вплотную, подносил ближе к лицу и разглядывал, как кожа затягивается рубцами под бинтами. Мысли программируют реальность. Если думать о правильном, то так и будет. Он привык к мантрам. Ответом мысленному: «Я устал», было: «Все будет хорошо». На: «Я не могу так больше», голос в голове говорил: «Просто нужно привыкнуть». И так продолжалось постоянно. Сквозь слезы он успокаивал себя, не чувствуя реальности, ел, стараясь оставаться сдержанным и спокойным, чтобы хоть как-то отблагодарить вдову, принявшую его к себе и предложившую укрытие, но иногда жареная рыба заставляла прийти в себя, вкус водорослей будил что-то далекое, странное. И он впадал в ступор, словно вспоминал то, чего никогда не было. Казуха пытался играть по правилам, но это не заканчивалось хорошо. Он пытался маскироваться, одевался по-другому, адаптировался под нынешнюю реальность, как только мог, но когда доходила до Глаза Бога, все шло коту под хвост. Его найдут. Его убьют. Его душа будет бесцельно скитаться, так и не найдя покоя при жизни. Нельзя, нельзя, чтобы это случилось. Неважно, насколько плачевной становилась ситуация, Казуха понимал, что не готов умереть так, бесславно, в неравном бою за свободу. Для этого нужно было снять с себя Глаз Бога, чтобы свечение не выдало. Добровольно отказаться, чтобы стать обычным человеком. Забыть о Томо, забыть, вероятно, всю свою жизнь. Он не готов. И это кажется неправильным, глупым, детским, потому что сейчас он только и может, что осуждать себя, потому что в этой комнате, за запертой дверью в добровольном заключении Казуха не может не чувствовать давления стен и духоты, и он прекрасно понимает, что все в его руках. Очень хочется наружу, и какая-то его часть готова на это любой ценой. Его могут увидеть в любое время дня и ночи. Увидят — настучат или схватят на месте. И в любом случае у принявшей его старушки будут проблемы. Что же он натворил… Казуха вздыхает и завязывает хвостик, предсказуемо морщась, когда пальцы на левой руке вспыхивают на секунду. Так и должно быть, он заслужил. Кинув последний взгляд на нетронутую рыбу, оставленную у двери, юноша поднимается на ноги. — Спасибо вам огромное, — шепчет он с тенью улыбки на лице. И Казуха рискнул.