Сбор дани в пользу Рима

Римский легионер Квинций Сидоний Намур (принявший это имя от своего хозяина-сотника, матерью-рабыней с берегов Рейна нареченный Леопольдом) прибыл в Александрию, дабы собрать с этого отдаленного государства дань в пользу императора Тиберия и его префекта Гая Юлия Галла. Египетские вельможи, ещё помнившие времена, когда их страна была свободной и внушала страх соседним державам, отнюдь не были готовы ни жертвовать собой, ни расставаться с собственными деньгами, вследствие чего префект и отправил в Александрию несколько когорт с лучшими легионерами. Квинций Сидоний занимал должность сотника, а потому и ехал во главе нескольких колонн, с интересом обозревая необычную природу этого края, бедные глинобитные лачуги бедняков, которые, впрочем, были те же, что и в его родном Риме, и дворец правителя, белокаменные стены которого растворялись в серой дымке на горизонте. Дворец этот не был единственным строением: он раскинулся широко посреди пустыни, и правильнее сказать, что не дворец это был, а целый дворцовый комплекс для многочисленных египетских вельмож. К его воротам он и подъехал спустя полчаса: надо сказать, увидев печать префекта на указе, стражи пустили его безропотно — они уже были знакомы и издали узнали шлемы и доспехи своих завоевателей. В сравнении с римской роскошью и теснотой архитектура дворца поражала монументальной величественностью. Казалось, сама вечность спала в тени колонн в три обхвата и в их лотосовидных капителях. Спешившись и пройдя под прохладные своды, он двинулся вперед и встречен был почтительно, но не особо приязненно: это так и читалось во взгляде каждого слуги. Однако сам правитель, Птолемей пятнадцатый, принял его не без улыбки: она была тоже неприятной и подобострастной, как у многих людей востока, — Сидоний не любил их и не доверял им. Сидели в зале несколько вельмож: те тоже были вежливы и улыбались фальшивыми улыбками. Под боком же у правителя, возлежавшего на низком ложе, полулежал юноша, который единственный не скрывал злого взгляда. Но он был красив и походил на мужское воплощение своей бабки, Клеопатры Филопатор, о красоте которой наслышан был весь Рим и все провинции. Сидоний, недолго засматриваясь на него, поклонился и зачитал указ: грамоту он знал не особенно хорошо и по временам запинался, но красноречие для воина не главное, верно? Главное — доблесть, славословиями пусть занимаются ораторы, а он главное знал твердо: эти люди должны расплатиться по долгам в пользу римской метрополии. В противном случае... Префект Гай Юлий дал ему самые широкие полномочия, чтобы усмирить этот тихий бунт. Может быть, все остальные и улыбались им, но сам Аманис знал — они всего лишь захватчики! Захватчики его родного края, и он искренне не понимал, почему отец и старший брат не намереваются выбить их отсюда? Ладно, его бабка, Клеопатра, она хотела процветания, и подняла страну из руин, пусть и была женщиной... Но что женщина может знать о войне? Да, она смогла соблазнить трёх римских легионеров, пусть и ступила под их гнет... Но что же они сами? Их колесницы, их пехота! Они бы сломали этих... А вы видели их форму? Как под палящим солнцем Великого Египта вообще можно находиться в подобном снаряжении? Нет-нет... Они точно бы выиграли эту войну и доказали бы соседям, что с ними необходимо считаться! Впрочем, его брат и отец так не считали, а его слова мало кто слушал, поскольку младшему принцу едва ли исполнилось шестнадцать великих солнц. Приходилось только и слышать одергивания со всех сторон. И вот теперь этот дикарь перед ним зачитывал указ, а его отец только кивал, несмотря на то, что читающий едва ли мог даже прочитать нормально буквы. Дикари... Несмотря на недовольный взгляд отца, Аманис не собирался преклоняться перед посланниками какого-то царька из далёкого Рима. Но и выступать при фараоне было бы сущим безумием и попыткой оспорить его власть. Зато за троном была дверца, в которую могли выходить вельможи, и вела она через коридоры к комнатам для омовений и испражнений. Ну и конечно, через нее можно было покинуть тронный зал, не оскорбляя фараона и не тревожа его. Смерив пришельца достаточно злым взглядом накрашенных и подведенных глаз, сын фараона покинул зал, вместе со своими двумя слугами, что тут же нырнули за ним. Надо сказать, что один из сыновей вельмож и его друг, тоже вышел за ним. Они молчали, пока проходили по коридорам, пока не обогнули тронный зал и не оказались у дверей, где остановилась сопровождающие посланника охрана, пока тот беседовал с фараоном. — Даже колен не преклонил, ты посмотри, Хафу! Каков наглец! Почему сыны Ра так унижаются... Мой отец говорит ему, что сейчас месяц шему, а он продолжает требовать дань! — Кто мы, чтобы спорить с фараоном, Аманис? Идём лучше и прокатимся на колесницах, пока солнце уходит в зенит. Идём, а после совершим омовение, рабыни станцуют тебе, и твое негодование утихнет. Друг, отличающийся здравомыслием и знающий буйный и вспыльчивый нрав младшего принца, предпочел унять его тем, что он любил больше всего — лошадьми, а потому и увлек его по прохладным анфиладам дворца на улицу. — Клянусь, они и в этот раз не получат ничего! Надеюсь, отец их прогонит! Что ж, может и так, а может и лучше, что они покинули дворец. Фараон, как и множество его вельмож, могли сколь угодно оттягивать дату уплаты долга, пока римские легионеры сами бы не ушли с их земель. А что до принца... Уже вечером их колесницы вернулись обратно во дворец, поднимая пыль и оглашая двор громким хохотом вчерашних подростков, в жизни которых есть только удовольствие и последние отблески детства перед долгой жизнью. — Я тебя все равно обогнал на последнем круге! Хотя твой конь мог бы потягаться и с моими, но неудивительно, что ты проиграл. Тебе ещё бы поучиться управлению конницей... Хафу только вздохнул, но спорить не стал. В конце концов, не его коням тягаться с красавцами из царских конюшень. — Идём, рабыни натрут нас маслами, и мы поедим. Пусть этот день закончится лучше, чем начался. Аманис заметил неподалеку отряд легионеров и нахмурился. Значит, эти дикари ещё тут? И верно, Сидоний объявил, что не уедет, пока не получит причитающееся серебром, золотом, зерном или дарами Нила, невзирая на все проволочки, на которые упирал хитрый внук Марка Антония. Больше того, легионер демонстративно приказал написать жалобу к префекту под его диктовку и отослал ее тут же с одним из своих воинов. Если эти местные жалкие царьки вздумают хитрить, тянуть время, или, хуже того, расправиться с ним, то пожалеют, поскольку на подмогу придут остальные войска Цезаря. Путь им будет недолог: казармы были выстроены неподалёку, в пригороде Александрии. Не более дня пути. Под вечер, видя решимость гостя и боясь показаться негостеприимными, Птолемей с вельможами пригласили его за стол: подавали не по римскому обычаю, яства были сладкими, даже дичь, зато коровьего мяса не было — он слышал, они считают этих животных свящёнными, что было забавно. Он хотел отказаться сесть за стол, опасаясь, что его отравят, и теперь придирчиво оглядывал каждую ягоду, что отправлял в рот. Взор услаждали рабыни, игравшие на свирелях и напевавшие негромкими голосами на неизвестном ему языке. Вина он не касался, чтобы не клонило в сон, воду при себе требовал налить из фонтана — фараон ахал, улыбался, говорил, что ему ни к чему разрушать доверие Рима, но Сидоний оставался непреклонным. Его забавляло все кругом — он улыбался, что разряжало обстановку. Нет, они не посмеют напасть, слишком ослабло их царство, и этот потомок великих правителей прошлого казался жалким и изнеженным. Удлинённые его глаза были жирно подведены, что казалось не менее смешным, его оплывшая фигура говорила о распущенности и чересчур обильных возлияниях, что Сидоний презирал. Хотя... он должен был признать, что его сынку эта яркая подводка шла: его темные глаза с ней казались ещё выразительнее. Может, он и станет потом похож на отца, но пока что был строен как кипарис, а уж какие жгучие полные ненависти взгляды кидал в ответ... так и хотелось рассмеяться: римлянину это недовольство было безразлично, и он был против него все равно что заматеревший лев против львёнка. К тому же он знал, что это не наследник эфемерного египетского трона: старшего сына Птолемей отослал к Цезарю, и тот обучался сейчас при его дворе премудростям управления государством. Значит, это один из младших детей, потому отец и держит его при себе. Ему бы быть военачальником — Сидоний видел издалека, как он правил колесницей — но теперь Египет стал провинцией великой Римской империи, и его защищала собственная армия. А уж как презрительно этот мальчишка поглядел на него во дворе — так и хотелось его пообломать. Забавно будет, если его отдадут в обучение военному делу ему под начало. Сидоний еле заметно улыбнулся своим мыслям и обратился к фараону почтительно, но без тени страха: — Правитель, не сочти мои слова угрозой, то если три меры серебра или равноценное им количество припасов и других ценностей не будет отдано в уплату налогов Римской империи, мои солдаты будут вынуждены забрать их сами. Лучше бы тебе поторопиться, если не хочешь, чтобы они посягнули на дорогое тебе. Тот оборвал его, многосложно ссылаясь на засуху и на то, что до сбора урожая долго: более пяти недель, и зерно не вызрело, а значит, платить решительно нечем. Но легионер был наслышан о сказочных богатствах фараонов и потому не верил жалобам ничуть. — Три месяца назад префект Гай Юлий Галл высылал к тебе письмо с просьбой прислать подводы к месту сбора налогов, но не получил ни ответа, ни серебра, ни зерна. Жаловаться же на бедность тебе не приходится. Но Птолемей снова повёл свои речи прочь от опасного предмета, переводя их на тонкости сбора урожая, будто считал, что перед ним сидит неотесанный дурень или дикарь, что злило. Снова и снова легионер заводил речь о налогах, и снова хитрый фараон отводил в сторону его попытки намекнуть о том, что подводы необходимо снарядить… И уже под конец пира Аманис не выдержал — не помогли ни попытки рабынь его отвлечь, ни Хафу, что дергал его за руку, ни нахмуренный лоб отца. — Разве тебе непонятно о чем говорит тебе великий фараон? Зачем ты раз за разом повторяешь одно и тоже? Неужто ты угрожаешь Великому Египту? — Аманис! Юноша склонил голову перед отцом, уже жалея, что вспылил, и все равно, будто злобный волчонок сверкая исподлобья на легионера. — Покинь нас! — Но фараон… Увидев гнев в глазах отца, он не посмел ослушаться. Под стихшими взглядами и разговорами знати второй сын фараона покинул пир, не прекращая пылать гневом. Он вышел на ближайший же балкон, опираясь и вглядываясь в звездную, словно глаза богини Бастет ночь. Чьи-то прохладные руки тут же обняли его поперек груди, целуя плечи. — Тебе не стоило вмешиваться в разговор правителей. Так ты никогда не сможешь претендовать на место военачальника рядом с братом. Тебе надо быть сдержанней. Хафу знал, как успокоить его, пусть и он побаивался несдержанного характера принца. — Они в своем праве и нам придется это признать. Война сейчас не нужна, мы ослаблены, да и люди к такому не готовы. Ты же понимаешь это и не желаешь смерти своему народу? Аманису пришлось кивнуть. Он и сам понимал сейчас, спустя минуты, что был неправ. Завтра придется извиниться перед отцом, если он вообще пожелает его видеть. Ну а пока… Втолкнув Хафу в темный уголок, он сделал все, чтобы любовник плавился в его руках, тихо постанывая и цепляясь в его плечи, пока его горячее естество вторгалось в нутро сына вельможи... Их связь не была желанной, ничуть. Наоборот, принцу полагалось быть с рабами, коих для его удовольствия было великое множество. Но Хафу, его милый Хафу… Рос с ним рядом с самого детства, и потому был куда милее всех обученных рабов Египта. Хотя, конечно, дома его отец не раз говорил ему, что пусть Аманис и второй принц Египта, ему это ничем не сможет помочь. Так что хочешь-не хочешь, надо было это прекращать. Но как сказать это самому Аманису... Да и Хафу сам к нему привязался. Первая любовь все-таки кажется вечной. — Идем в мои покои. Я хочу, чтобы в этот вечер ты был со мной. — Но отец будет меня искать. И ругаться. — И он посмеет что-то сказать мне? Хафу покачал головой, потянувшись и потеревшись носом об нос Аманиса в выражении привязанности и любви. Пусть так, он не хочет покидать своего принца… А в зале тем временем фараон пытался сгладить излишнюю вспыльчивость сына. — Видит Амон-Ра, он еще ребенок. Прошу простить его, и надеюсь, детская выходка не испортит отношения между Египтом и Римом. Скоро мальчик отправится на обучение военному делу, и это усмирит его характер, как я надеюсь. Фараон заулыбался, рабыни подлили ему вина в бокал и правитель отпил, посматривая на одну из своих фавориток, что полулежала неподалеку от него. Кажется, та строила глазки владыке, и потому мысли его уже давно ушли от неприятного гостя… Однако то, что он отправил письмо, беспокоило фараона. Если сюда придут легионы Рима, так и лишиться трона недолго. А собственный сын далеко... На Аманиса не особо стоит рассчитывать, он молод и еще глуп. Жрецы займут трон, а потом посадят на него тех, кого захотят. Одна эта мысль заставила владыку поморщиться. Легионер поднялся из-за стола рано. Хоть и не пил, а глаза слипались — усталость, что ли? Спать хотелось безумно, а жаль, придется выставить двойной караул в лагере. Он направился прочь из зала, где было пиршество. На пустыню опустилась ночь, непрозрачная, мягкая, как черный бархат, несущая прохладу, и разогнала мучительную сонливость — по галереям вдоль дворца Сидоний прошел бодрым шагом. Он собирался возвратиться в лагерь у ворот, как услышал тихие постанывания — вздохи не боли, а удовольствия. Любовники, двое юношей, его не замечали (впрочем, он был выше того, чтобы наблюдать, да и чего-то редкостного в сценке соития не видел — в его когорте в свои времена подобные отношения не возбранялись, разве что сейчас, с правлением Тиберия, нравы стали чуть строже. Но главное было не это, а то, что один из юношей — Сидоний мог поклясться — был тот самый нахальный юнец, который посмел грозить ему за столом. Сын владыки Египта. Сидоний постоял, прислушался... Как сладко стонет этот тоненький красавчик с черными глазами! Он мог бы пугнуть их или строго обернуть, показать, кто отныне властвует и над страной, и над его отцом, и над ним самим, но не стал. Всему свое время. Тот, глупый, ещё может схватиться за кинжал, как это у них принято... Нет, лучше он завтра при всех в счёт оплаты долгов и для того, чтобы фараон стал сговорчивее, сам предложит ему отдать сына на воспитание. И если тот не откажет... Тут оставалось снова усмехнуться. На этом легионер сошел с крыльца и с дюжиной воинов вернулся в лагерь. Ему предлагали и пышные покои во дворце, и рабыню, а то и двух, но он отказался. Образ империи должен быть непоколебим, а Сидоний, как ее слуга, чист, собран, строг и непреклонен. Тут его ждали сон в шатре под далёкими звёздами и донесение от префекта — тот вторично требовал ускорить сбор налога и обещал прислать ещё одну или две когорты и наделял Сидония полномочием взять кладовые и сокровищницы силой. Что ж, завтра он покажет письмо всему египетскому двору, и... Он крепко спал. Наутро его вновь ждало великолепие фараоновых залов. Пир тут точно не прекращался. Сидоний вошёл, коротко приветствуя фараона и вельмож, затем зачитал новое донесение, но и оно, казалось, не проняло хитрившего сына Клеопатры, хоть он и пообещал отослать зерно и серебро в срок. Пришлось его припугнуть: — Ты испытывал терпение великого Рима достаточно долго, и теперь префект опасается, что и в дальнейшем ты будешь проявлять в отношении уплаты налогов подобное небрежение. За нерадивость тебе придется расплатиться... О нет, я говорю не о деньгах в этот раз. Цезарь требует отослать к нему твоего второго сына, раз уж судьба первого наследника тебя не трогает... Тут, кажется, угроза наконец проняла жирного египтянина. Он весь затрясся от страха. — Ни к чему такое строгое наказание, видят боги! Префект лишает меня последней надежды и опоры в жизни, сына, которому я планировал передать владение царством. — Так ли? — язвительно поинтересовался Сидоний. — Значит, от старшего ты отступился? — Нет-нет, но Аманис ещё так юн и не может ещё покинуть родительское гнездо, на чужбине ему придется тяжело, — заюлил Птолемей, которому не хотелось отдавать сына в заложники Риму. Сын сидел подле него, рука отца покоилась на его темных локонах, убранных под белую повязку. Он снова нехорошо зыркал на посланника Рима, но держал язык за зубами. "Любимец отца, — думал Сидоний. — Избалованный..." — Не ты ли вчера сетовал на то, что одно лишь военное дело способно усмирить его нрав? Я смогу обучать его под своим началом. Тон легионера стал вкрадчивым. Фараон уклонялся, вновь обещая подумать и решить. Но он был на грани истерики, судя по его тону, которым он умолял не разлучать его с любимым младшим сыном. — Что ж, думай. Знай, что сейчас мне на подмогу идёт другой отряд, и если к вечеру телеги не будут снаряжены, я клянусь, ты расстанешься с ценностями против своей воли. Римлянин кратко кивнул своим мыслям, скользнул взглядом по бёдрам юноши — он сидел на полу подле отца, туника на нем задралась, и видны были бедра и икры. Ноги были вовсе не тощими, как можно было подумать. И ничуть не кривыми, как бывает у кочевников, что с рождения на коне. Наоборот, изгиб его бедер сильно взволновал легионера. Похоже, он задержал взгляд слишком долго, потому что юнец прошипел что-то недовольно и одернул полы одеяний, прикрываясь.