Сбор дани в пользу Рима

Да, младший, да, любимый, и даже да, избалованный… Только привязанность фараона была совсем иная... Аманис был младшим сыном, но от любимой наложницы, что, увы, чистой египтянкой не была. Девушка произвела на свет маленького сына и скончалась, но ее черты Птолемей видел все чаще в растущем сыне. И тогда зародилась в его сердце больная любовь. Конечно, как и полагалось по обычаю, первую ночь его сын подарил отцу, и, пожалуй, это была первая и последняя ночь, когда Аманис был снизу. И только то, что после этого он всегда был в верхней позиции, уберегло его от последующих покушений на него фараона. Но отказаться от своей больной привязанности Птолемей не мог. А Аманис вполне довольствовался тем, что отец хотел его видеть всегда рядом и позволял себя гладить или ласкать, как сейчас, когда его голова лежала на коленях владыки, а он поглаживал его по кудрям. И все же, сердце его дрогнуло, когда он услышал, что отец хотел его отдать в военное дело. Нет, он и сам хотел бы стать военачальником — ведь иначе его бы сослали отсюда с его характером, брат бы не пожелал, чтобы он жил рядом с ним в его царствование, но... Но, черт, становится подчиненным этого дикаря-легионера? Вообще, быть в их армии – то ещё предложение! Аманис считал что их армия была лучшей, и до сих пор горько сожалел о коннице и о том, что нет больше мастеров — копейщиков. Сейчас же легионер уходил, повторив свои угрозы о том, что заберет причитающееся силой, да еще и так придирчиво осмотрел его, что и он, и, пожалуй, отец прекрасно поняли, что никто не будет его ничему учить, заберут как военнопленного — и все… И отец испугался. Если не легионера, то того что заберут любимого сына. Был отдан приказ, чтобы подводы собрали немедленно и приготовили к вечеру для негодного посланника Рима. А вот сын... Его любимец… Был отдан еще один приказ. Второго наследника следовало вывезти в ночное время на охоту и оттуда препроводить в далекий храм Гора, пока посланник от царя не скажет, что можно возвращаться. Впрочем, охота могла длиться и неделями, особенно на львов, так что у него будет время дождаться, чтобы легионер отправился прочь. Нет-нет, отдавать свое сокровище Птолемей не собирался! Впрочем, стоило это еще объяснить сыну, который совершенно не хотел отправляться ни на какую охоту и даже отказался следовать за советником! Негодный ребенок! — Как ты посмел нарушить мой приказ? Я твой фараон! Или я давно не сек тебя плетьми? Глаза Аманиса удивленно расширились — детей царя, даже при том, что в школе считалось нормальным сечь и бить учеников, бить не смел никто. — Но отец… — Ты отправишься сейчас же! Я не намерен отпускать своего сына в легионеры! Птолемей замер, прижимая жадно руки к груди, и подходя ближе, осторожно притягивая голову сына к себе и целуя в лоб, после обнимая и прижимая к себе. Растерянный подросток осторожно приобнял отца, размышляя, что же так могло его напугать. — Пусть я и не согласен с твоими словами, но я подчинюсь, мой фараон.. Он осторожно коснулся губами плеча отца, будто бы соглашаясь, и Птолемей, хотевший сказать что-то еще, замер, тряся своей головой, и отпуская сына из объятий, разворачиваясь и покидая его покои. Сборы были на удивление быстрыми, и уже к вечеру из одного из выходов дворца принца в окружении стражи выводили к подготовленным колесницам и коням. И как раз в этот момент фараон должен был отдавать дань римскому легионеру, а может быть, и встречать еще один отряд, пришедший ему на помощь… Как знать. Аманис поправил накидку на плечах — ночи в пустыне были прохладными, и эта прохлада уже спускалась на город. Оставалось только покинуть его. На колесницу он встал сам, благо учили его лучшие мастера, и он мог не бояться управления. Охрана окружила с боков, а уж рабы и жрецы ехали следом. — Ты решил ослушаться императора? Легионер встретил его во главе новой когорты, другая же перекрывала дорогу к отступлению на запад. И даже если бы этот наглый щенок вознамерился бежать по голой пустыне в обход, они бы успели его перехватить. Но Квинций Сидоний искренне надеялся, что тот не решится бежать, потому что в этом случае один Юпитер ведает, смогли ли бы они захватить его или сняли бы с колесницы уже мертвым и истыканным стрелами. Но это все были сиюминутные размышления. Легионер подал знак перекрыть выезд из города всем, кроме тех слуг, что вели подводы. И фараон во главе пышной процессии, выдвинувшийся принести дань Риму, и его сын, отправлявшийся на охоту, оказались заперты за стенами Александрии. Процессия вынуждена была потесниться, и мимо них проехали одна за другой тридцать телег — медленно, ибо их содержимое переписывал на дощечку римский слуга-счетовод. Немного серебряной утвари, слитки золота из копей Хамеда были взвешены и пересчитаны; следом дело пошло скорее. Зерно осматривали, проверяли наскоро каждый мешок — оно было отборным, и на удивление египтяне не пытались подсунуть Цезарю лежалое и отсыревшее... Впрочем, тут всегда стояла такая жара и сушь, что... Краем глаза легионер заметил движение у ворот и пришпорил коня, направив туда и подавая знак отряду. — Отрадно видеть, что ты направил сына ко мне со своей колесницей и сворой собак, однако они ему не понадобятся. Его будут обучать в лучшей из армий мира. — Он отправляется на охоту, о посланник Цезаря, — фараон, улыбаясь, просил посторониться, но Сидоний не был намерен выслушивать дальше эту ложь. — Не я ли подавал тебе приказ? Префект требует отдать твоего сына в обучение Риму и в знак гарантии, что ты не задержишь более уплату налогов. Ты был непокорен и получил наказание. Смирись. Последнее сказано было с нажимом, хотя и спокойным тоном, поскольку улыбчивый египтянин сорвался в истерику, выкрикивая бессвязные проклятия — Сидоний пропустил их мимо ушей, не понимая цветистых выражений на его наречии. Стражники молодого принца воспротивились приказам римлян, ощетинившись копьями, но их попытка отбить принца казалась жалкой — пока легионер не увидел, что юный наглец ухитрился выскользнуть и, погоняя четверку тонконогих коней, направлялся в объезд когорты на восток. Несколько всадников выехало ему наперерез, Аманис нещадно хлестал коней, в последний момент намереваясь вильнуть в сторону, но одно колесо увязло в песке и заставило его покачнуться, а затем и упасть. Повозка упала на бок, и его потащило следом: одна нога, запутавшаяся в поводьях, не давала высвободиться, и он безуспешно извивался, пытаясь высвободить ее. Если бы не пара римлян-воинов, лошади бы понесли во весь опор, и он неминуемо разбил бы голову о камни. Вид у юнца королевских кровей, когда он вновь предстал перед взором легионера, был неважный. Пыль покрыла расшитый длинный хитон, руки, цепляющиеся за камни, были исцарапаны до крови, и лишь лицо не пострадало, хотя он и смотрел на Квинция с ненавистью. — Ты отдан великому Риму в залог верности твоего отца, и тебе это известно. Потому оставь свои выходки и не противься — это будет разумно. Впрочем, легионер видел, что его рассудительный тон юноше противен, и подозревал, что тот далек от охоты к учебе и от любого послушания. Ехать следом по своей воле он отказался, а потому легионер, приказав связать его по рукам и ногам, усадил на первую из повозок, и сам ехал рядом, сопровождая ценный груз. От пары нотаций он не удержался — исключительно себе в удовольствие. — Ты вел себя дерзко и своевольно, но Цезарь милостив и ты будешь обучен премудростям войны, если на то будет воля Юпитера. Потому смири свою гордость. Если ты будешь непокорен, я велю высечь тебя плетьми. Задумайся об этом. Последнее он добавил исключительно ради устрашения — телесные наказания были приняты лишь для рабов, а юноша не имел статуса пленного: над ним сохранялась власть Рима, но по истечении времени его могли вернуть отцу, и статуса принца он не лишился. Юнец послал ему ещё несколько проклятий, отвернувшись. Яркие глаза блестели, выдавая слабость. Вот уж чего не ожидал Аманис, так это подобного… Значит, все таки ему придется поехать с этими… С этими дикарями? Позор с колесницей его сильно пошатнул — даже не то, что его поймали, а то, что на глазах у всех он не справился с конями, да еще и сам чуть не погиб… А этот легионер? Посмотрите на него, связал его и посадил на телегу, будто бы ценный трофей! Позади затихали стоны и гнев отца, и Аманис отвернулся, раздумывая над своей судьбой. Получить бы кинжал да зарезать этого напыщенного вояку… А ночью по пескам вернуться домой. Он сын пустыни, он сможет... Что ему змеи да темнота… Так, по милости Амона-Ра, он вернется домой… Однако если сам центурион надеялся к вечеру добраться до Александрии, то из-за проволочек, устроенных императором, они успели отойти только от города. Увы и ах, но бежать солдаты не могли. Пришлось отдавать приказ вставать и разбивать лагерь. К подводам приставили охрану, а для командиров разбили палатки — тут уже Квинций был не один, а остальные отнюдь не разделяли его примера для солдат. Ценного пленника отвели в эту же палатку. Следить за ним было некогда, поэтому ноги хоть и развязали, но руки нет, еще и привязали к центральному столбу, но на длинной веревке, чтобы не сбежал, но мог встать или лечь. Аманис молчал. Нет, как и остальных детей Птолемея, его учили языку римских захватчиков и этих варваров, но он специально на нем не желал разговаривать, чтобы не поощрять Квинция обращаться к нему — настолько сильна была его ненависть к захватчикам. Хотя, если так подумать, ни войн, ни посягательств на жителей, ничего кроме налогов, римляне не брали у Египта… А что до подвод, так дети Нила были трудолюбивы и в последние годы, слава Амону, Нил разливался в полагающееся ему время, не оставляя свой народ голодным. И все же из-за характера ли, возраста, или, может, воспитания, юный принц не желал признавать всю плачевность своего положения, а потому оставался сидеть в шатре, пока что в полном одиночестве. Как назло, вокруг не было ни одного острого предмета, чем можно было бы перерезать веревки и ткань шатра, чтобы сбежать…. А тем временем солдаты, получив свой паек и сидя у костра, негромко обсуждали произошедшее. Кто-то говорил, что мальца казнят за такую дерзость отца, кто-то открыто смеялся над царем Египта и его поведением, и только некоторые посмеивались над происходящим. — Да зачем его учить воинскому искусству? Тонок как кипарис, черноок, разукрашен да пахнет, будто женщина! Его место в постели, ублажать да и только. Как он своими тонкими ручками меч держать будет? Даже колесницу — и ту не удержал... Нет-нет, вот доберемся до города, а там отдадут его в пленные нашему славному центуриону. Поговаривают, что у него раньше, ну до того как великий император велел сократить блуд в армии, был любовник. Красивый солдат, один из командующих... Да оженился, как требовал род, и остался в Риме... А теперь вот смотри какой красавчик. Дрогнет сердце центуриона, я вам точно говорю! — Император блуд запретил, сам же говоришь! Как же… — Ну так открыто и не будет он... А что там в шатре да за закрытыми дверями дома происходит, на половине хозяина, кто ж узнает? Солдаты загоготали, доедая свое мясо и хлеб и вороша костер перед ними, продолжая обсуждать бесславное будущее египетского принца. Квинций только посмеивался, слыша их пересуды за спиной, и ничуть не злился: человек так устроен, что не может без этого. А если не давать солдатам расслабиться после жаркого дня под палящим солнцем, выйдет и вовсе худо: найдут тебя в собственном же шатре повешенным, а кто виноват? Теперь приходилось опасаться ещё и этого мальчишки, который так и зыркает по сторонам, чтобы наложить загребущие лапки на кусок железа. Охранять его центурион не приказывал — много чести, а первое время, пока тот не забыл отчий дом, стоило остеречься. Так что, доев похлёбку с разваренным зерном (префект позволил использовать изъятое в свою пользу), он ступил пол сень шатра. Коптил масляный светильник, сквозь занавеси падал тусклый свет, юноша же никак не отреагировал на его появление, хоть и видно было по напряжённой позе, что он не спит. Сидоний вовсе не был грубым или бессердечным, хотя серьезного образования не получил — где там, с тринадцати лет бродил по белу свету сперва с когортой воинов опекуна, а потом и сам по себе, а потому вольную и развратную жизнь отчасти презирал. Ему хотелось поговорить по-хорошему, объяснить, что некоторым приходится и хуже, а тут никто его не обидит нарочно: просто он стал одним из воинов, вот и приказ префекта вышел, и снаряжение с провизией они на него теперь получают. И все. Но Аманис (ладно хоть имя простое, не то Сидоний опасался, что не запомнит длинного имени вроде "Анхесетпаатон сын великого Нила, да отражаются звёзды в его глубине") оставался безучастен и глух. Надменно поднял подбородок, и все. А вот стоило дотронуться — и вскинулся. И язык римской империи, великий латинский, как выяснилось, неплохо знал. — Убери свои руки! — Слава Юпитеру, а не то я опасался, что тебя поразила глухота. Теперь поднимись, я проверю, не захватил ли ты лишнего оружия, с которым захочешь напасть на меня ночью, — и Сидоний провел рукой по боку юноши, поднявшись с бедра на талию: изгиб был почти женственный и немало его взволновал, так что после досмотра пришлось отойти и продолжить беседу на безопасном расстоянии. — Уйди прочь, — огрызнулся юнец. — И не подумаю. Ты отдан мне в обучение, я ответственен за тебя и не допущу ни гибели, ни вреда. Ты напрасно полагаешь римлян врагами, а меня ненавидишь. Никто не отнимал дарованного тебе при рождении. Больше того, твой старший брат давно живёт при дворце императора... Впрочем, завидовать там нечему, ибо двор Тиберия обширен, жесток, лишиться жизни при нем — случай не менее редкий, чем погибнуть на войне. Если ты хочешь стать достойным воином и, если того захотят боги, полководцем, так слушай меня, если же не усмиришь свою гордость — тебя ждёт участь пленника, может быть, раба! Уговаривать неразумного долее центурион полагал ниже своего достоинства, а потому, убрав оружие дальше, лег спать — подниматься надо было рано, чтобы проверить, подготовились ли отряды к походу через пустыню. Спал он чутко, временами поднимаясь — и ни разу не видел, чтобы юноша лег и задремал сам. Он оставался бессонным, иногда порывался встать и, похоже, тихонько проклинал верёвку.