Сбор дани в пользу Рима

Пятеро фигур пробирались по саду в тишине и спокойствии старого кладбища, а шум их был вызван тем, что один спугнул зайца и тот поскакал среди лунного света и надгробий прочь от скользивших как тени мужчин. Кем же они были? Война за власть была окончена. Люди преклонились перед новым фараоном, а он взял на себя ответственность за их жизни и за благословение Нила. Шли дни, одна из его фавориток была беременна, да и жена относилась к нему с почтением, но Аманису все же чего-то не хватало. Чего-то, что будило его ночами, гнало на просторный балкон, что-то, отчего еда и вино не радовали, а смотры войск отражались болью в груди. Даже жена его, одна из сестер, заметила печаль и тоску супруга. Но она была умной женщиной и сразу спросила мужа, по кому тоскует его сердце, что вырванное такими усилиями счастье ему не мило? Что ж, в тот момент Аманис прозрел. И, расплывшись в улыбке, словно ребенок, крепко расцеловал жену, отправляясь к одному из жрецов. Ордену наемников фараон щедро заплатил за то, чтобы одного старого центуриона привезли сюда целым и невредимым. Вот и скользили они, найдя свою жертву и намереваясь немедленно погрузить его на лошадей, что стояли неподалеку, а после и на корабль, дабы доставить перед светлые очи. Борьба их была недолгой — да и что больной человек может противопоставить пятерым, да еще в самом расцвете сил? Хотя, конечно, все осложнялось тем, что убивать его было нельзя, но и тут у египтян давно были известны снотворные смеси... Он очнулся только на корабле. В каюте, и на стук в запертую дверь пришел один из смуглых похитителей. Он и объяснил, что кое-кто заплатил очень много денег, чтобы его привезли по адресу. Но куда и кто тот заказчик, говорить отказался. Правда, кормили Сидония исправно, выдали одежду и воду, чтобы помыться. Но даже кок и матросы, что приносили еду, отказывались с ним разговаривать. Впрочем,он сам обо всем догадался, когда корабль причалил спустя долгое плавание. Пусть центуриону и завязали глаза, палящий воздух пустыни опалил его лицо, а знакомые фразы и говор и вовсе обожгли уши. Он был в Египте. В том самом Египте, в котором началось его знакомство с наваждением. Но зачем? Или Птолемей решил отомстить за Аманиса? Мелкая была бы месть, но как знать, на что способен отец, потерявший обоих сыновей... Его погрузили на телегу. Связали и ноги и руки, чтобы не сбежал, и везли явно по оживлённым улицам, судя по гомону вокруг, а после завезли во дворец. Встретил их высокий и тонкий человек, в наряде чиновника, и что-то в его лице было смутно знакомо Сидонию, с которого только что сняли повязку... Долго ему смотреть не дали, подтолкнули в спину копьями и повели по изукрашенным залам, доводя до расписанной лазурью комнаты, обставленной с поистине царским размахом. — Жди тут, легионер. Твоя участь скоро решится! Его оставили. Впрочем, не стоило обольщаться, за дверями встали рабы-нубийцы с острыми саблями, готовые изрубить пленника при любой попытке к бегству. Сидоний и не надеялся сбежать — куда уж тут. Лучше осмотреться... Да и страх смерти у него, с недавних пор пропавший, не шевельнулся вновь. Происходящее выглядело как спектакль, устроенный для него одного, только кому это было надо? На этот вопрос ответ у старого центуриона нашелся быстро — понятно, Птолемею. Жаль, Сидоний давно не интересовался делами египетского царства, а то давно бы знал, что прежний правитель умер своей смертью уже второй год как, а его сменил чудом обретенный второй сын, которого подданные, впрочем, величали не юношеским именем, а не иначе, как сыном солнца и благим отцом всех всходов на египетской земле. — Если меня хотят казнить, это можно было бы устроить куда проще! — крикнул он стражникам-нубийцам. Ни один не повел и глазом — латинская речь им не была знакома. Сидоний, отойдя от первого удивления и найдя, что огромное помещение хоть и богато обставлено, но не содержит ни единого проема помимо той двери, через которую его втолкнули, догадался — его хотят казнить пред очами фараона. Может быть, перед этим станут пытать ради его удовольствия... — А если вы хотите подвергнуть меня пыткам, так знайте — я буду стойким, как и положено сыну великой империи. Никакого ответа. Оставалось сидеть и ждать — самое ненавистное, особенно если вы только-только пришли в себя и полны сил и желания что-то делать. Зато принесли еды на подносе — и, между прочим, слуга его совершенно не боялся (немудрено, оружие у пленника отняли). Бывший центурион колебался недолго: если в питье или еду подмешан яд — он примет смерть, но ведь ему уготовлен страшный конец так или иначе? Так что ни от фиников, ни от инжира, ни от горячих лепешек он не отказался, и они были сладкими, а вода на вкус и запах — самой обычной, разве что самую малость казалась застоявшейся (неудивительно, учитывая, что шли самые жаркие месяцы года). Он успел насытиться, слегка вздремнуть, поразмыслить, долго ли придется ждать, обойти еще на раз всю комнату, от безделья разглядывая сложные орнаменты из переплетенных птиц и тростников, иероглифы, которые походили на рисунки, и изображения царей и цариц в вычурных уборах, как послышался сзади шум, сперва невнятный, а затем все больше похожий на то, как если бы некто ударял размеренно в серебряный гонг, и лилась в отдалении вода. Шум воды превратился в шум голосов, двери распахнулись, возвестил что-то черный слуга, и в зал к трону выдвинулась процессия. Детально ее разглядеть центуриону не позволили: к нему живо подскочила пара тех же стражей, удерживая руки за спиной, а голову наклонив вниз. В этот раз к нему обратились на ломаной латыни: — Преклони голову, когда входит великий! Сидоний не собирался этого делать, но кто его спрашивал? Рука опустилась ему на затылок. Затем его и вовсе уронили на пол, заставляя замереть, распростершись на полу перед фигурой на троне... Которая, надо заметить, ничем не походила на грузную фигуру Птолемея. Голос правителя был медленный, требовательный, но не утратил молодой звонкости, а еще... Еще он был до боли знаком. Сидоний не удержался и вскинулся, за что едва не получил саблей по горлу: — Аманис! Это ты? Кончик копья уперся в шею, и стражник ткнул достаточно больно. Фараон сделал взмах рукой, и Сидонию позволили поднять взгляд... В коронах Верхнего и Нижнего Египта, в белых одеяниях, в золотом массивном ожерелье, сияя блестящим взглядом подведенных глаз, над ним восседал он. Его потерянный и горячо любимый мальчик. Только он превратился из порывистого юноши во властного фараона — и теперь центуриону оставалось догадываться, будет ли он милостив, скучал ли он хоть немного или эти годы жаждал отыграться за утешения? Он побледнел от волнения еще сильнее, становясь цвета ткани или собственных русых волос, а Аманис взирал на него с удовлетворением, как казалось. Взмах рукой — и слуги разошлись, хотя центуриона все еще удерживали стражи. — Надеюсь, ты хорошо добрался? Аманис обратился к нему с улыбкой. Центурион кивнул и едва хотел спросить, чем вызвано все происходящее, как в зал влетел гонец — говорил он, естественно, на языке фараонов, но по спешке можно было понять, что дело срочное, и фараон в раздражении поднялся, отрывисто бросив стражам пару фраз о том, куда следует дорогого пленника проводить. — Я так тосковал по тебе! Это звучало почти обвинением, и Аманис, уходя, его не дослушал, но широко улыбнулся. Сидония повели по темным коридорам. Колонны в них были необозримой толщины и походили на древний лес. За ними при желании могла спрятаться вся центурия, а то и две. Затем послышалась совсем близко мелодичная струнная музыка, хлынул из широкого проема свет, и его ввели в открытое помещение. Здесь света было больше, равно как и людей. Все они, похоже, предавались отдыху. Место походило на зал в преддверии терм. В полу устроен был бассейн, красивые юноши и девушки в открытых одеждах болтали друг с другом, одевались, прогуливались вдоль или полулежали, лениво ощипывая кисти винограда... Прекрасное место, если не учитывать вечную египетскую жару. Охраняло их два стража, но что это были за стражи! Центурион быстро уловил их неестественно тонкие для мужчин голоса, а потом, заметив особенности их женоподобных фигур, быстро догадался, что это евнухи. Он и раньше видел таких при дворе императора Калигулы. Таких ему всегда по понятной причине было мучительно жаль. Из юношей здесь, которых он видел, многие тоже были оскоплены, так что, как можно понять, увиденное центуриону вовсе не понравилось. Его хотят сделать своей игрушкой и изуродовать подобным образом? Аманис все же решил ему мстить? Ему в руки сунули новые чистые одеяния и велели переодеться, сменить истрепавшееся пыльное платье на нарядное, но он зло отбросил его и уселся в угол, не понимая, зачем он здесь вообще оказался. Однако долго сидеть ему не дали. В противоположные двери вошла высокая и очень красивая женщина с прислугой, и судя по тому, как подскочили юноши и девушки, склоняясь перед ней, это была не кто иная, как жена фараона. Мало того, к природной красоте примешивалось и убранство одежды и драгоценности, которые оттеняли кожу и выразительные глаза. Она застыла над сидящим легионером, который чуть позже все-таки поднялся, запоздало сообразив, что ругаться с ней ему не стоит. — Так вот как выглядит тот, кто живёт в сердце великого? Странно. Я представляла тебя... иначе. Да и было чему изумляться — в гареме фараона были мальчики и девушки на любой вкус, а он послал отряд воинов за мужчиной уже в возрасте, в шрамах и с суровым лицом... — Как бы то ни было, теперь, римлянин, ты в гареме великого сына Нила. Надеюсь, ты сможешь здесь прижиться и не расстроить моего супруга. Девушка чуть усмехнулась. Муж ее уважал, но они оба не питали друг к другу особой любви, и знали что их задача — это исполнить долг перед страной. Поэтому и к метаниям, и к новой любви супруга она отнеслась спокойно, сейчас разворачиваясь и отходя назад. Только у самых дверей, она негромко бросила в сторону застывшего гарема: — Помогите ему помыться. Фараон не любит долго ждать. Кажется, теперь все взоры юношей и девушек обратились на него. Где-то злые, недовольные, а где-то и вполне радостные. — Позволь, я помогу тебе? — К Сидонию подошёл белокурый юноша с светло-голубыми глазами и светлыми волосами, поклонившись и довольно приветливо улыбаясь. — Я думаю, госпожа была права, и тебе не стоит так вот сидеть. Да и главный евнух может рассердиться. Зачем тебе это надо? Идём. Он махнул рукой в сторону ступеней, и попросил девушек привести что-то вроде душистых трав, коими умастили сухую и неухоженную кожу, ведь за время своего забытья и жизни без армии Сидоний не особо хотел за собой ухаживать. Да и незачем ему было. — Если у тебя что-то болит, мы можем позвать лекаря. Лучшие осмотрят тебя, Сидоний. На вопрос римлянина, как он так хорошо говорит по-латински, юноша только тряхнул кудрями и поведал, что он сын римской рабыни, проданной сюда ее господином в дом богатого египтянина. Там у нее родился бастард от одного из младших сыновей. И поскольку братья не особо любили его, то он сам согласился пойти в гарем, тем более, что отец умер до его рождения, и доказательств происхождения не было. А тут спокойная жизнь в достатке, любви, почете. Его любит сама царица, так что же ещё надо для счастья? Быть может, он сможет после купить себе свободу, и заведет свою небольшую лавочку, но это потом... Так, смеясь, он осторожно массировал плечи римлянина, позволяя ему расслабиться, в тихом щебетании гарема. Правда, когда ему напрямую задали вопрос, юноша задумался. Обычно сюда действительно попадали только оскопленные мужчины... — Но это будет зависеть от фараона. Никто не осмелится протестовать, если он решит иначе. Нет, определенно Сидонию нравилось тут все меньше. Чувствовал он себя мрачно, юноша хоть и был добр, все равно... Все здесь было ему, старому волку, против шерсти. — Хватит, я думаю, -—он из воды поднялся и поблагодарил его, прося оставить наедине. Эта просьба не была удовлетворена: хотя белокурый наложник и ушел, за центурионом в купальне приглядывали два евнуха: они были старше и главнее других, а главное — в тонкости знали дворцовый этикет и то, как в точности следует являться пред очи владыки Нила. И стоило центуриону наскоро обтереться и направиться к выходу, на его плечо легла рука главного евнуха. Он брезгливо отшатнулся. Пухлую руку украшали длинные заостренные ногти и несколько золотых перстней — знак того, что к нему благоволил и прежний, и нынешний правитель. — Негоже являться к солнцеликому с растительностью на лице. Она неопрятна. Бороду на лице могут носить только воины... — мягко обратился к нему евнух. Сидоний хотел ответить чем-нибудь едким: в его легионах воинам, наоборот, полагалось бриться начисто, борода была скорее уделом купцов или плебеев, так что он, скривившись, вынужден был согласиться. Да и умыть лицо в здешней жаре хотелось... Он взял лезвие бритвы, которое своим блеском само по себе напоминало то, что ему, возможно, предстоит перенести, и с ненавистью воззрился на свое отражение в зеркале. Не обойдясь без пары мелких порезов, он умылся начисто. Вода и впрямь освежала и придавала ясности мыслям. Он переменил одежду — на счастье, она была достаточно закрытой — и сам почувствовал, что стало легче. Скоро после прохлады темных каменных стен перед ним вновь предстал белоснежный высокий тронный зал, а за ним — покои фараона. По телу неприятно прошлись руки главного евнуха. — Не смей меня трогать! Тот только улыбался. — Я должен удостовериться, что ты не спрятал с собой оружия, яда или игл, чтобы навредить государю. Центурион мог это понять, но... — Клянусь Юпитером, ты заходишь слишком далеко! Он замахнулся на евнуха, пальцы которого прошлись даже между ягодиц. Стражник с оружием заломил ему руку за спину, и Сидоний сжал зубы, чтобы не застонать. Живо напомнила о себе старая рана под левой лопаткой, защемило нерв. Евнух, похоже, только получал удовольствие, видя страх и отвращение на его лице. — Мне в любом случае нужно подготовить тебя к близости. Он велел слугам принести какое-то особое масло, и центурион, удерживаемый стражем, распластанный по низкому ложу фараона, ощутил, как некую субстанцию размазывают ему вокруг ануса. — Но у тебя же не было близости с мужчинами, — евнух, похоже, был удивлен. — Ты не подготовлен к тому, чтобы принять в себя... — Мне это и не нужно! Сидоний дернулся снова, несмотря на то, что стражник его чуть не придушил. — Оставь его! — прозвучал возглас фараона. Вошел он бесшумно. — Осторожнее, о сын Солнца. Этот человек дик и необуздан, он может причинить вред вам и себе... — Я знаю. Фараон велел им всем выйти. А Сидоний чуть не со слезами обозревал любимые черты. Первым желанием было обнять его, несмотря на все, что было. Так он и поступил. И услышал в ответ негромкое "Я тоже тосковал". — Проклятый день. Что твои слуги делают со мной? Ты затеял месть? Зачем тогда меня так нарядили? — Как тебя нарядили? — Аманис, возмужавший, поджарый, красивый, осторожно провел по боку своего центуриона и одернул подол, что задрали евнухи. — Тебя только переодели, чтобы ты был в чистом, и красивом. Разве это плохо? Ну а остальное... Что ж, это их работа, не сердись на них. Рука легла на щеку центуриона, стёрла его слезинку и фараон наклонился, мягко целуя. — Мне передали что ты совсем запустил себя, жил на отшибе, как бедняк. Почему? Фараон увлек его к подушкам, заметив, что он морщится, повернул к себе и коснулся больной спины, грозно нахмурившись. В следующий же момент был вызван лекарь, который снова осмотрел центуриона и принес для него мазь. — Выйди. Мы сделаем все сами. — Фараон проводил взглядом кланяющегося мужчину и откинулся на подушках, поманив к себе нового наложника, спуская простой хитон с плеч и осторожно набирая на пальцы травяную разогревающую мазь. — Что не так? Тебя беспокоит, что я тебя забрал? Ты хотел бы закончить свой путь так, там, в разрушенном доме? Не рядом со мной, в любви и ласке? Надо было видеть его лицо, когда Сидоний сбивчиво ему объяснил свои страхи и боязни. Кажется, Великий сын солнца улыбался, рассматривая лицо бывшего воина, лишённое теперь растительности и оттого помолодевшее лет на десять. — Я не буду делать из тебя евнуха, не бойся. Для этого у меня есть целый гарем. Будешь вести себя хорошо, я даже выделю тебе рабыню, чтобы у тебя тоже появился сын или дочь... Но сейчас, я хочу спросить тебя, Сидоний... Останешься ли ты со мной? Тут, в Египте? Центурион тяжко выдохнул и еще крепче обнял его за пояс, уткнувшись в плечо лицом. У него вырвался протяжный полустон, полувздох. — Разве это не ясно без слов, сын солнца? С тобой я жил, а без тебя словно медленно умирал. Теперь я вижу твое лицо и хочу жить вновь, несмотря ни на что. Хотя порядки при твоем дворце для меня дики и ни на что не похожи, и я не уверен, что смогу когда-либо к ним привыкнуть. Ты дашь мне время освоиться и понять? И фараон кивнул ему. А затем они снова остались в объятиях друг друга и были просто Аманисом и Сидонием, и один крепко вжимал другого в мягкие тканые золотом покрывала, а другой закатывал глаза и сладко стонал. Сидоний понял, что полюбил его еще больше — не потому, что его принц был так хорош собой и так силен, а просто за то, что тот его отыскал, и вот они наконец-то вместе... Мог ли он помыслить о подобном подарке судьбы? Абсолютное и совершенное счастье стало наградой за годы непрерывной тоски. Бывший центурион лежал, а сам властитель Египта, точно слуга, сидел подле него и спрашивал, где у него болит, и мягкими ладонями растирал кожу под лопаткой и на левом боку. И выговаривал ему. — Отчего ты, не бедный человек, не обратился хотя бы служителям вашего Асклепия? Они обитают в термах повсеместно и уж наверное поправили бы твое здоровье. — Все в порядке, — проворчал Сидоний, морщась. — Не лги своему фараону, — сурово ответствовал Аманис. — Твои мышцы словно каменные. И я чувствую, как ты вздрагиваешь, стоит задеть там, где у тебя рубец. — Это старая рана... От нее не избавиться. — Ничего, жрецы Сераписа вознесут молитвы за тебя, воскурят благовония и принесут мне еще заживляющей мази, которая разогревает и помогает даже против старых ран. Центурион улыбнулся. Он был бессилен спорить, да и не хотел. Ладонь фараона скоро оказалась в его руках, узкая, пахшая горькой травой — он поцеловал его. Аманис нагнулся: из-под короны выбились темные локоны. И подведенные глаза смотрели умно и испытующе. Скоро центурион буквально подмял его под себя, пока тот ворчал, что никто не смеет так обращаться с властителем Египта. Лишние одежды полетели на пол. — Дай мне хотя бы самому умастить себя, я же тебя помню и не готов так сразу, — ругался он. Центурион ощутил рвение самостоятельно сделать все и не дал ему подняться — сам медленно огладил смуглые бедра, восхитительный изгиб которых когда-то так его околдовал, прошелся по ягодицам, дотронулся входа в его тело — сперва пальцами, а затем и вовсе решился на неслыханную вещь — склонился, целуя его. Исследовать это место пальцами казалось уже недостаточным. Аманис замер, но тут же милостивым тоном пробормотал что-то, что указывало — ласка ему нравится. Спустя еще четверть часа размеренное шумное дыхание обоих мужчин давало понять, что ласки не окончены. Центурион вжимался в обожаемое тело сверху, резко входил в него, а сам рукой обхватывал его член, в унисон своим движениям сжимая его. Аманис тихо выдыхал и подмахивал ему, то давая войти в себя, то приятно сжимая мышцы. Раздался протяжный стон — и сперва кончил Сидоний, а следом и Аманис, стоило пройтись вверх-вниз по его члену. — Однако... Должен сказать, твои губы мне сегодня понравились. Кто тот развратник, что обучил тебя такому? Во времена нашей жизни в лагере ты к такому не был склонен, насколько помню! — и он притворно грозно нахмурил тонкие брови. Сидоний обессиленно и счастливо улыбался. — Сердце подсказало. Только и всего. Но все-таки к жизни во дворце он никак не мог привыкнуть. Не мог взять в толк, что ему нельзя выходить за его пределы, не желал обитать в гареме и не собирался подчиняться главному евнуху. Он вообще до сих пор считал себя скорее воином, чем усладой глаз и тела фараона, и никак не желал с этим мириться, даже просил Аманиса поставить его на стражу дворца, что тот решительно отверг. — Нет, нет и нет. Я не собираюсь тебя лишаться. — Считаешь, я стар и немощен? — Вовсе нет. Служба в страже опасна, а ты и так достаточно рисковал собой. Не хочу испытывать судьбу очередной раз. Только подумай, как велико будет мое горе, если тебе меж глаз прилетит стрела какого-нибудь шального кочевника? Я этого не переживу, а горе фараона — горе всего Египта. Но Аманис, так и быть, согласился отвести ему отдельную комнату и позволял бродить по всему дворцу и в садах, и часто брал с собой на охоту или на смотр войск. И, разумеется, нисколько не слушал главного евнуха, который невзлюбил свободного римлянина и не раз все-таки предлагал его оскопить, чтобы сделать более спокойным его нрав. Расцветал под рукой Аманиса Египет, его подданные благодарили его, а щедрые разливы Нила сделали это время плодоносным и счастливым. И только печаль Сидония грызла фараона. Все чаще он ловил затаенную грусть в его глазах, или же вовсе напряжение, когда непослушный римлянин застывал изваянием, слыша причитания евнуха… И однажды, на пиру, терпение великого фараона лопнуло. Он прервал евнуха, ставя шумно бокал на поднос, и отгоняя от себя девушку-прислужницу. — Разве я назвал его пленником? Или быть может, он мой раб? Как смеешь ты раздавать мне указания? Или я спрашивал твоего мнения? Еще одно слово и я велю скормить тебя крокодилам, что служат великому Себеку, и вознесу молитву, чтобы ты не нашел своего места в вечности. Стража! Выпороть его, пятьдесят плетей ему! Нахмурилась царица, опустили взгляд чиновники — трудно было разозлить Сына Египта, но уж если разозлил… Жена фараона первая опустила ладонь на ладонь супруга, пытаясь успокоить и мягко улыбаясь ему, приподнимаясь на своем месте, где она полулежала, источая сладкий запах меда и вина — постоянных спутников в умащениях египтян. Но обращалась она к Сидонию, глядя ему в глаза. — Мой царственный супруг велел мне выбрать для тебя жену из нашего гарема. Он хочет, чтобы и ты взял на руки своего сына как можно скорее. Я лично отобрала для тебя девушку и надеюсь, что она тебе понравится, Сидо-н-ий. Его имя было сложным для египтян, тем более что латинский был более грубым языком, чем египетский. И все же царица старалась обращаться по имени, чтобы подчеркнуть положение легионера. С ее стороны это было проявление высшего уважения. Аманис только мрачно отпил вина. Он не желал делить своего любовника. Но ведь годы идут. И если сначала Империя требовала от легионера служения, а теперь будет требовать он, то как он предстанет перед великим судом Осириса, зная, что это было в его силах? Да и разве ж не радостно будет смотреть на маленькую копию этого сурового легионера, воинственную, будто буря в пустыне, или нежную, словно воды Нила при разливе? Одна мысль об этом грела душу фараона, и поэтому он лишь благодарно улыбнулся супруге, кивая ей в знак признательности. Поэтому, когда через год Сидоний взял на руки пищащий сверток, Великий Фараон был вторым, кто принял на свет потомка великого воина. И он радовался, глядя как ошарашенно воин гладит пушок на голове у смуглого младенца. — Что ж, теперь я должен одарить тебя, мой суровый легионер, не так ли? Ты так хотел свободы и войны, что я решил, что ты будешь возглавлять школу для мальчиков в моей столице, где будешь воспитывать в детях чиновников стойкость, и верность… И я надеюсь, что ты не будешь забывать о своем фараоне, имея дом и дело своей жизни, ведь я буду очень скучать.