Сбор дани в пользу Рима

Центурион напрягся. Что он мог? Сказать "не сбегай"? Разве это поможет сгладить тоску по дому? Чувство оторванности, испытываемое Аманисом, переживать ему было не впервой. В свое время, когда война загнала его центурию сперва в далекую Паннонию, а затем на холодные северные горы и долины Сарматии, чувствовал Сидоний сперва постоянное нервное напряжение, боязнь поймать спиной стрелу или мелкое легкое копье кочевников, которое из-за любого холма могло прилететь меж лопаток, а потом серые пески и чахлые кусты так ему опротивели, что на глаза его навернулись слезы, когда перед ним и его воинами на горизонте вновь встали очертания пристани и портового города, откуда корабли привезли их к родным берегам. Влагой покрывались глаза, а он стоял тогда и не понимал — что это? Разве ему больно? Разве он потерял родных или близких? Разве случилось горе? Нет, лишь знакомый с детства Рим и окрестности Квиринала. Потому он не мог корить юношу за тоску. Но его посетила пара идей. Прежде всего, происходи все с полгода назад, когда он едва увидел Аманиса первый раз, то, не задумываясь, вышел бы в отставку и на накопленное серебро купил виллу в пригороде, да подальше. Не виллу даже, а небольшой домик с пристроями, проще — скромную усадьбу. И там воспитывал бы этого нахала... Который теперь завладел его сердцем. Строго бы держал. А теперь? Взять и увезти его назад, плюнув на все? Нет, и так он не мог. А потому все же решил поговорить. Вечер сгущал сумерки и свел их обоих снова под общей крышей. Сидоний вернулся поздно — как назло, префект подозвал к себе и они подолгу беседовали с ним и с десятком других центурионов, пока писцы старались перечесть прибывшие телеги с сукном и провизией. Аманис уже сидел за столом, доедая похлебку. И вроде бы даже обрадовался ему — не смотрел зверем, улыбнулся. Даже дернулся, чуть ли не вскочил. Сидоний обнял его за плечи, потом с удовольствием положил руки ниже, сжимая его стройный стан, прижал к себе. — Тоскуешь по родине? Юноша отвернулся, покусал губы, потом кивнул. — Есть такое, центурион. — Я уже не молод. И давно хотел оставить службу. Проводить тебя, что ли, домой, посадить на корабль, отправить к родным берегам? Отец твой в этот год налог вносил исправно, а потому можно подать прошение к императору. В честь праздника милуют всех и тебя, если удачно подать бумагу, отпустят. Не знаю, наверняка ли, но попытаться стоит. Аманис встрепенулся, поднял голову, рассматривая нависшего над ним мужчину и будто бы не веря своим ушам... Кажется, он долго всматривался в его глаза, после чего кивнул, медленно, и в самом деле не доверяя что он так сделает. — Я был бы рад, центурион. Если бы это действительно было возможно... Сидоний обещал, что сделает все, что будет в его силах. Аманис словно расцветал, явно надеясь вернуться, и когда под покровом ночи легионер пришел к нему, не оттолкнул, но принял его в объятия, тихо постанывая от ласк и поцелуев в сложенный в несколько раз теплый плащ... Шло время, и Сидоний действительно написал письмо. Действительно отправил и даже несколько раз осведомлялся, не пришло ли ответа... Но нет. Единственное, что пришло от императора, это сухой отказ — второго сына правителя Египта не планировалось отпускать домой. Он не сказал Аманису, не смог, видя как надежда все сильнее живёт в нем, и как мечтательно он смотрит в сторону родных берегов, как надеется, что скоро, совсем скоро он увидит отца и родных ему людей. Думает, как там Хафу, интересно? Но все не могло быть так легко и просто. Вот и злосчастное письмо всплыло, когда Аманис искал в комнате точило и случайно тронул стопку бумаг центуриона. Та рассыпалась, и из середины выпал сложенный свиток с сломанной печатью императора. Нет, Аманис никогда не позволял себе лазить в письмах центуриона, но увидел свое имя с краю развернувшейся бумаги и не утерпел. Глаза его наполнялись слезами по мере прочтения, а на сердце становилось все тяжелее и тяжелее. Сидоний не сказал. Говорил, что письма не было, а сам... Ведь письмо датировано ещё прошлым месяцем, значит, ответ пришел так скоро! Зачем же он держал его в неведении? Аманис знал ответ. Знал, но не мог простить ту печаль и боль, что захватили его сердце. Молча сложив все обратно, он вышел на улицу, решив, что спросит точило у других. А чуть позже пришло второе письмо от императора, где говорилось, что брат Аманиса погиб в результате нападения мятежников и закрыл собой одного из важных чиновников, что был наставником. Отец их давно болеет, а потому младшему принцу предписано представлять интересы Рима и немедленно вернуться домой. Вот только Аманис его не застал, потому что двумя днями ранее исчез из лагеря, бросив все вещи, и украв из лагеря лошадь. Как его искали, как пытались найти и опрашивали всех вокруг, но тщетно. Кроме того, что юноша был задумчив и тих в последнее время, ничего не предвещало беды. И лошадь, и доспехи вместе с сандалиями нашли на берегу Тибра. Следов вокруг не было, а воды его были глубоки и опасны... Сделали заключение, что Аманис покончил с собой, бросившись в ледяные воды реки, что утягивала любого в свои путы, кто рискнул проходить мимо с момента разлива и до первого снега... Что же было на самом деле? Да, Аманис действительно хотел сбежать. И сделал все так, чтобы это выглядело как самоубийство. Собранные за службу монетки были надёжно пришиты к поясу с внутренней стороны, чтобы даже в реке его не унесло. И да, он действительно рискнул довериться воде — выбора не было, ведь он понимал, что его будут искать. Ему нужно было спрятаться от следа собак и согреться чуть ниже по течению, поэтому там он подкупил одного рыбака. Тот дал ему одежду и согрел, указав на людей, кто перевез его на другой берег... Ну а там след его потерялся среди людей и слуг любой масти. Он добрался в Египет только с наступлением тепла. Отец его уже умер от чрезмерных возлияний и воздействия вина, и Аманису пришлось довериться некоторым из жрецов. Хафу стал его помощником, и со временем Аманис занял свое место на троне. Но это длилось не меньше года. Ну а там... Риму нужны были подати, и ему было все равно, кто сидит на троне Египта, тем более, что вспыхнули восстания, а после прошли и пару войн, и к моменту, как Аманис вернул своей семье трон, уничтожив, а то и убив своих конкурентов из числа высокой знати, Рим все ещё разбирался с своими провинциями и ему было не до него... Но все же, объявиться было надо. Императору пошло письмо с изъявлениями преданности и заверениями в дружбе — повзрослев за эти годы, Аманис собирался поднимать страну из руин, а не рушить ее дальше. И поддержка или хотя бы отсутствие вреда со стороны Рима в его делах были ему ой как нужны... Жаль, что центуриону этого последнего письма не показал никто. Первым его чувством после побега Аманиса (а он-то не сомневался, что юноша сбежал не для того, чтобы так глупо покончить с собой) была радость. Он сопереживал ему, втайне надеялся, что тот повидает родные берега, а уж когда выяснилось, что его не будут искать как беглого раба и оставят в покое — так и вовсе возликовал. Мысленно посылал молитвы, чтобы корабль, на котором Аманис отплыл, благополучно добрался до Египта, ведь море зимой часто бывало неспокойно... А потом постепенно центурион понял, что напрасно его отпустил. Злиться оставалось разве что на себя. Жизнь была та же, и строгая дисциплина, сковывавшая его все это время, помогала пережить любовную неурядицу, что там, юноши в храме Юпитера или в термах были к его услугам, но все это было не то, и ставший родным сердцу образ не шел из головы. Тоска по тому, кого он любил, медленно брала его в свои тиски. — И зачем я не бежал вместе с ним? Центурион ожесточенно начищал запылившийся щит и лишь когда проходившие мимо легионеры обернулись, понял, что произнес это вслух. Вот наваждение! Как ни занимай себя делами, как ни утешай, как ни уговаривай, что стоит потерпеть еще немного — и темные ресницы этого негодника забудутся, и его тихий хриплый голос, и ласки, что он ему дарил: египтянин даже льнул к нему как-то по-особенному, а уж какой у него мелодичный был смех... Словом, год от года мучительное чувство потери обострялось, а видения становились все явственнее. Центурион спал помалу, а чаще совсем не спал, лежал, глядя в темноту, высчитывал что-нибудь, чтобы занять мысли, а фантазия (о существовании которой он раньше даже не помышлял) услужливо подкидывала картинки — вот Аманис скитается, может, в бедности... Или вернулся во дворец, а фараон не отказал любимому сыну, а теперь египтянин вновь ведет прежний образ жизни? Он счастлив вдали... А центурион — нет. Неприятные мысли, как их ни гони. Утром он просыпался разбитый, устало шел к префекту, получал распоряжения, готовил отчеты, готовил молодых солдат к смотру, пока те слушали его. И это однообразное существование никогда еще не казалось таким гнетущим. Вдобавок начало подводить здоровье — болела спина, ноги, щемило в груди, и боль была такой осязаемой, что часто хотелось схватиться за кинжал. "Наверное, это старость", — говорил Сидоний и прикидывал, хватит ли его средств, чтобы оставить службу, купить домик и доживать в одиночестве. Здесь, как нарочно, к власти пришел новый император, щедро одаривший войска, чтобы не поднимали против него мятеж, и Сидоний, сославшись на нездоровье, решился оставить службу. Остальные знакомые и друзья поддерживали, говоря, что необходимо отдохнуть — но правда заключалась лишь в том, что ему хотелось умереть. И он не раз воображал себе, как выберет какую-нибудь небольшую лачугу, ляжет там, и дыхание его остановится, а к утру найдут его хладный труп. Терпеть больше одинокие бессонные ночи он не мог, топить печали в вине было тошно, смотреть на счастье других — невыносимо. Он выбрал себе густо заросший лесом участок вблизи от Рима, стоивший дешевле прочих по причине неухоженности и близости к старому кладбищу. Каменный домик тоже был стар и возведен еще во времена республики, но мрачен и пуст. Щерилась камнями стена меж ним и древним погостом. Суеверные боялись, что ночами меж белых могильных камней бродят призраки давно умерших, а бывший центурион сам рад бы был, если бы их бледные тени позвали его к себе и забрали бы поскорее. А смерть все не приходила. И, хуже того, тело постоянно требовало своего — то еды, то новых одежд, то обзавестись новым котлом и иной утварью, и эти хлопоты еще хоть как-то держали его на плаву, заставляя выбираться на улицы и на рынок. Одной из бессонных ночей ему будто почудился шорох и тихие голоса в саду. Он привык к разнообразному шуму и большей частью не обращал на него внимания: в саду жили белки и зайцы, да и ветки деревьев в случае ветра могли скрестись об крышу, точно когти чудищ, но разве подобная глупость могла его испугать? И все же что-то было не так, как обычно, но ему и подниматься-то не хотелось. Разбойники? Тем лучше. Пусть уже оборвут его жизнь. С другой стороны... Он потянулся к кинжалу у изголовья. Откуда тут им взяться? Местные считают, что он беден — Сидоний тратил деньги помалу, еду себе готовил сам, одевался больше чем скромно, излишеств не любил. Разве что пришлые, которые решили поживиться наугад? Или пришли по душу тех стариков, что обитали тут до него? Остатки сна развеяло. Он приподнялся на локте, затем потише спустил ноги с лежанки и сел, покрепче взяв оружие.