Дела

      У Куромаку сегодня много дел. Король треф задумчиво входит в кабинет, бросая помутнённый расчётами взгляд на окно. Снаружи тихо — уже вечер, поэтому большинство работ закругляются, следуя режиму и давая куроградцам возможность отдохнуть, чтобы они смогли возобновить свою деятельность завтра. Но что говорить, если Куромаку это прекрасно знал, понимал и даже более того — только недавно был за пределами башни.

Нужно приступать.

      Стол стоит ровно, как и всегда, показывая хозяину, как с миллиметрической точностью на нём лежат оставленные с прошлой работы вещи. Ветер в такое место попадает редко, а кто-то кроме самого Куромаку в кабинете появляется ещё реже, и потому на прямо расположенных ручке, стопке бумаг, линейке, циркуле, двух карандашах и прочих предметах для черчения и записи собрался небольшой слой пыли. Ноутбук так же не остался обделённым — чёрная крышка посерела не меньше, чем всё остальное. Трефовому это не понравилось, поэтому он по возможности сдул пыль со всего лежащего, стараясь ничего не сдвинуть, прежде чем сел за рабочее место.       Терпения касательно кропотливой работы у Куромаку не отнимать, за нужным делом в этом кабинете может пролететь и час, и два, и даже три, ощущаясь, как какие-то жалкие полчаса. Досадно, ведь если поставить себе ограничение, то всегда будет казаться, что недостаточно. А если не ставить, то время утекает быстрее всякой воды.

Два часа и тридцать четыре минуты прошло. В порядке вещей.

      Этим вечером треф выполнял обязанности особенно увлечённо — любовь к черчению и прочим подобным действам у него прослеживалась с самого его создания, ещё тогда, когда его заданием было лишь помочь Создателю с уроками. Какие воспоминания... На такую работу рука второго клона уже давно была набита, поэтому пока глаза на автомате отмеряли нужную длину и ширину, седовласый позволил себе малость отвлечься, погрузившись в мысли.       С того момента многое изменилось. Изменились в некотором роде его вкусы, изменилось его состояние, изменился он сам. Куромаку точно не знал, жалеет ли он о чём-то, но был уверен в том, что многие, если не все, изменения были и будут обязательной частью его жизни. Необратимой.

Изменился и он...

      Да. Пожалуй, он тоже немало изменился. Вытянулся, получил новые знания и опыт, полюбил, изменил устройство государства... Полюбил. Полюбил и Куромаку. Неожиданно, сильно и безвозвратно. Так же безвозвратно, как и он изменил его. Сероглазый точно не помнил, как и почему это произошло, но теперь-то помнил отлично, что не сможет променять обретённые чувства на что-либо ещё, будь то даже всезнание и абсолютная власть. Чертёж был почти закончен.

Двадцать три градуса... И он пытался изменить меня. Пожалуй, это вполне можно назвать изменением...

      Неловко. Он действительно пытался. Совсем недавно. Неожиданно, быстро, но мягко и трепетно. Появился так же внезапно, как и начал ластиться, без стеснения показывая свои намерения — его губы тогда без страха касались шеи короля, и кудри приятно щекотали скулы. Он мягко клал руки ему на грудь, медленно вёл ниже, ниже, и...

Какой стыд.

      Куромаку ему отказал. Плавные движения заставляли его нервно следить за своим дыханием, а тихая усмешка снизу после мурашек заставила прикусить губу. Но он не хотел. Он был не готов. Ему это не нужно.

Ну конечно не нужно.

      Хотя, по правде говоря (рука дрогнула и Куромаку досадно шикнул, вбирая в руку стирательную резинку), трефовый не был в этом уверен. И не с того момента, а даже раньше, он параноидально прятал руки в карманы брюк и мотал головой в попытках отогнать грязные мысли, но те по какой-то причине не хотели растворяться в потоке более нужного, приходя чаще. Ещё более досадно. Противно. Неприятно.       Куромаку нервно заёрзал на стуле. Это ему не нравилось. Это его волновало. И ему абсолютно точно казалось, что так быть не должно. Что нормальные люди и без этого вполне способны справиться. Но Куромаку был неправ.

Мешает, как же мешает. Глупо, гадко, бесполезно.

      Ничего не поделать — выставивший сам себе рамки треф из принципов не мог переступить через них. А может и боялся. Седовласый давно потерялся в ощущениях касательно подобных вопросов, и тема... полового влечения была на равне с дурацким запретом есть сладкое, однако если второе объяснялось наличием беспокойства за собственное здоровье, то первое не объяснялось никак.

Щекотно.

      Как это глупо — ёрзать на месте от волнения и стараться не думать о том, о чём непременно подумаешь, если зациклишься на определённой мысли. Зелёный цвет мелькал перед глазами, и волей не волей пришлось вспоминать, что деталей было гораздо больше. Король треф естественно с самого начала был против, однако подсознание и даже тело, словно объединившись против него, желали абсолютно другого. И его шёпот тогда начал казаться каким-то чересчур мягким, и трепетно расстёгивающая рубашку рука была уж слишком обжигающей, а смачные поцелуи, которые он оставлял всё ниже и ниже стали неприемлемо мокрыми.

Жарко,

      Тогда непременно было жарко, оставшаяся одежда мешалась, а чарующие выдохи в дуэте с нетерпеливыми касаниями давали понять, как не хотелось обрывать ощущения.

Действительно... Жарко.

      А сейчас жарко не было. Но несмотря на это Куромаку сглатывает и слегка оттягивает до того чётко завязанный галстук ниже, сделав ещё пару навязчивых движений с целью усесться на стуле удобнее. Не помогло. Стало только хуже — подумалось тут же, но, кажется, уже нисколько не помогло.

Всё в порядке. Всё в порядке. Всё нормально. Это нормально. Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально,

      Стало как-то тесно. Куромаку напряжённо отложил и циркуль, и линейку, и даже ноутбук отставил в сторону широкого стола — на сегодня вполне себе достаточно, если смотреть на работу письменную. Достаточно.

Так не должно быть. Неловко. Тесно. Раздражает. Пора прекращать.

      Самообладание — важная вещь в жизни человека. Куромаку знал и это, но почему-то в тот момент ему показалось, что он отрадясь не слышал таких слов.

Жарко. Всего лишь ослаблю. Абсолютно точно всего лишь ослаблю собственное положение, и ничего более. Ослаблю...

      Рука таки тянется вниз. И противно, и страшно, и тревожно, но так сильно мешает, что больше невозможно терпеть. Почти невесомое касание, а после простой зажим — так, чтоб эта невыносимая пульсация немедленно прекратилась. А тело отзывается, да так, словно Куромаку что-то сделал мастерски. И снова противно. Почему так? Король треф может объяснить многое, но явно не это.

Нет, Господи, как же тупо. Отвратительно и тупо. И до сих пор жарко,

      Бедный сероглазый не знает, куда деть руки. И так реагирует, и так. Взгляд падает сначала на окно (закат вот-вот закончится, и тогда наконец стемнеет. На столе плавно проходит оранжевая полоска света), а после на часы — в Курограде темнеет поздно. Хотелось бы отвлечься, но ничто не позволяет. От злости руки подрагивают. И кажется, словно подрагивает всё тело сразу, а кинуть нечего. Да и некуда, ведь рабочий же кабинет.

Невозможно, блять, жарко.

      Ругается трефовый редко, но сейчас, по всей видимости, всё встало против него. Как в прямом смысле, так и в переносном. И то, что гадкая пульсация не проходит, и то, что жарко как-то слишком, и даже те воспоминания о чужих руках и зацеловываниях ключиц.

К черту. Нужно прекращать.

      Действительно нужно. И потому рука несмело касается ремня, дрожа ослабляет его и останавливается. Куромаку не знает, должен ли он. И всё внутри говорит «да», ну и снаружи тоже, но сам король готов отчётливо сказать «нет». Как же глупо. Но какая уже разница?

Ослаблю, вот и всё.

      А разница большая. И всё ещё противно. И тревожно. И такой важный, гордый, холодный король треф словно тает на месте, чувствуя себя не более, чем испуганным темнотой комнаты ребёнком. Хотя на деле ничего страшного там нет, и даже так — в этой темноте лежит любимая ребёнком игрушка, взять которую ничего не стоит. Дать бы себе это понять. Тяжело.       Но чужие руки всё ещё отражаются воспоминаниями, поэтому свои двигаются медленно, прилежно, да так аккуратно, словно боясь того, что лишний шелест брюк может услышать кто угодно. А кто угодно — осудить. Куромаку слегка сминает нужное место, чувствуя под рукой затвердевшую плоть и тут же одёргивается. Сердце стучит бешено и второму даже кажется, что его слышит не только он — успокоиться не получается, а пути назад словно нет и не было.

Противно. Приятно. Так быть не должно.

      Куромаку больше не хочет терпеть, тише чем мог бы он развязывает ремень полностью и рвано откладывает на пол. Тихо стукнула бляшка. Становится чувственно свободнее, но в районе паха всё ещё жмёт. Пульсация только увеличилась, терпеть не только не хотелось, но и не получалось уже.

Я не должен этого делать,

      Какая-то его часть просто не могла смириться, но всё остальное было согласно на любые движения. Приходилось поддаться подавляющему большинству. Рука трефового оттягивает резинку брюк, медленно тянется ниже, и Куромаку чувствует, как по телу вновь пробегает дрожь. Только-только касаясь подушечками пальцев, он ведёт вверх-вниз, с каждым разом нажимая всё больше. Отдаёт прияным тянущемся ощущением, становится щекотно. И тепло.

Не должен. Не должно так сильно хотеться.

      Плавные движения ускоряются, но нажимать сильнее треф не хочет. Боится всё ещё, однако делать это бесполезно. Дышать становится чуть сложнее, поэтому похабно повисший в сторону галстук Куромаку снимает окончательно. Нижнее бельё тоже словно мешается, но так противно видеть себя в таком вот плане без одежды, что второй не позволяет себе оттянуть и его. Но руку внутрь пускает. Какая досада. Небольшой, обхватить член одной рукой и слабо провести достаточно, чтобы почувствовать полностью. Стыдно вроде, но контроль окончательно потерян.

Неправильно, стыдно, приятно, отвратительно.

      И Куромаку даже не знает, что должен думать теперь — мысли путаются и становится невозможным привести их в порядок хотя бы немного, поэтому король отворачивает голову в сторону, не чувствуя ничего, кроме стыда. И блаженности. Каждое касание отдаётся ощущением. Казалось, что их должно быть больше, но уже плевать. Куромаку снова двигает вверх и вниз, охватывая всю длинну от основания, а тело потрясывает и мысли путаются ещё сильнее. И кажется, уже не так противно, как было — куда больше ему хочется продолжить, чем думать о том, какой он отнюдь не идеальный человек. Комнату заполняют похотливые вздохи, стараясь их не слушать, король только больше акцентирует внимание на действии. Перед глазами вновь невольно стоит он, его намерения и чувства трефа. Достаточно лишь вновь вспомнить, как жадно он прильнул тогда к седовласому, как обжигал касаниями и как электрическим зарядом отражался каждый поцелуй. Тогда он отказался. А сейчас не получается.

Тяжело. Мокро. Пошло. Как отвратительно.

      Однако такие мысли больше не действуют, как то, что могло бы сковать его руки. Напротив — голова как будто кружится, и второй не сдерживает кроткий стон, слегка сжимая у самой головки, а чувствуя, как крайняя плоть оттягивается от движений более напряжённых, Куромаку слабо ёрзает.

Ха-ах, Вару, Вару, Вару, Вару, Вару,

      И вроде уже совсем не противно. Так хочется отдаться пошлой моторике рук, что Куромаку припадает к столу, утыкаясь носом в сложенную на нём руку. Слишком...

Хорошо, быстро, мокро, чёрт, уже почти.

      Куромаку весь сжимается и сам толком не осознаёт, как издаёт тягучий стон. Сжимая свободной рукой первое, что попалось под руку, (бедный циркуль даже скрипнул) он дёргается и ускоряет уже давно не плавные движения до предела.

Хах, к-кха, да, почти, почти, почти... Мх, горячо, хорошо, да..

      Куромаку не сдерживается — шумно дышит и содрагается со слишком громким стоном, кончая и обливая собственную руку. Сердце бешено стучит, дыхание не восстанавливается, руки трясутся.

Тихо...

      Перед глазами вновь часы. Прошло примерно десять минут, но мысли так путаются, что Куромаку не может подсчитать точно. Ощущений в два раза меньше, чем ожидалось, да и не так уж это шибко приятно, но противоречивые чувства возвращаются снова, и толком не дают сосредоточиться на чём-то одном.

Противно. Вязко. Я не должен был, противно, противно, как же противно, нет,

      Снова сплошное отвращение. Как бы не хотелось выглядеть примерным, практически идеальным человеком в собственных глазах, выдержать этот образ не удалось. Да и никогда не удавалось. Прискорбно, но больше ничего не поделаешь. Вязко. И жарко. Куромаку хотел было снять пиджак, как осознал, что запачкает его... Но потом стало всё равно — что сделано, то сделано, так что пиджак медленно опадает, частично вытирая запачканную руку, а после трефовый и вовсе вытирает её нарочно. Всё ещё немного потрясывает. Наклонившись, король поднимает галстук, складывая его на столе и, стараясь не смотреть на самого себя, одевается.       И снова противно. Отвратительно, просто ужасно. И хочется рвать, метать, а потом просто сжаться в комочек на мягкой кровати и больше никогда об этом не вспоминать. Нездорово. Нормальный человек наверняка отреагировал бы по-другому. Он бы отреагировал по-другому. Кто угодно отреагировал бы по-другому, но Куромаку — далеко не кто угодно. И у него так не получится. Он бы наверняка был даже рад. Или доволен, ведь он и сам хотел этого настолько, насколько поблёскивали его глаза под цветными линзами очков, и настолько, насколько трепетно он прикасался к собственному парню. Приятно. Вот это действительно было приятно. А то, на что Куромаку потратил собственное время сейчас, казалось ему немыслимо ужасно. Впрочем, оно и видно.       У Куромаку сегодня было много дел. Но по какой-то причине он оступился. Это его гложило, и гложило очень сильно, но, честно говоря, думать об этом уже как-то не хотелось. И очень странно осознавать, как тебя кидает из крайности в крайность, однако ты толком не знаешь, как измениться. А может и не хочешь. Пока неясно. Куромаку вздыхает и чувствует только ломоту в теле. Неприятно, но вставать и относить пиджак в стирку, а самому идти в душ, — обязательно. Мысли всё ещё путаются, не желая вставать в точную логическую цепочку, так что треф решает подумать об этом позже. А может и завтра.       Куроградцы стоят ровно, как и всегда. Служа каждый на своём посте, те и не подумали отойти куда-то без разрешения или явной на то причины, а потому Куромаку даже кажется, что ничего не изменилось. И он как-будто совсем не замечает косых взглядов товарищей, что стояли около самой двери.

Противно. И стыдно. Чтоб они все провалились, хватит смотреть, чёрт, стоило подумать дважды, нет, трижды, противно.

      Ибо нечего короля сквернить, по его скромному мнению. Но ничего. Позже он с ними об этом поговорит, и обязательно расскажет о том, как должно выглядеть подобающее поведение касательно Верховного. Но всё ещё тяжело. Куромаку относит пиджак и заходит в якобы гостевую комнату, смотря на тумбочку. Да, точно. Кнопки на подобии телефона тихо пикают, а руки Куромаку до сих пор дрожат.

Вару? Приезжай. Без причины. Я просто прошу тебя приехать.

Нет, сегодня у меня уже нет дел. Спасибо.