Я буду рядом

      Юнги уже два часа не мог уснуть. В голове крутились разные мысли, а в какие-то моменты наоборот становилось так пусто, что с трудом верилось, что сердце раздирает странное чувство. Он никогда не забудет момент, когда дружеские знаки со стороны одного из участников группы, которой они были настоящей семьей, стали носить какой-то иной смысл и сопровождаться совершенно другими реакциями не только в душе, но и в теле. Смысл и чувство, которое ему долгое время сложно было понять и дать название. Но теперь название этому состоянию само собой приходило и крутилось у него в голове.       «Неужели это правда происходит со мной?..» – чуть не плача в очередной раз с недоумением задавался вопросом Юнги. – «Как такое могло произойти?..»       Он повернулся на другой бок, натянув одеяло на голову и поджав ноги к груди. Сейчас ему хотелось сжаться до размеров рисового зернышка и испариться. Было тяжело дышать, и сердце предательски ныло, то ли от нового, недавно поселившегося в нем чувства, то ли от его неуместности во всех смыслах и проявлениях. Это странно, не просто любить как члена семьи, отличного друга, как в общем-то и полагается, а любить именно его и именно так, по-другому, выделять его этой «другой» любовью... Пульсация в висках вторила неровному тяжелому стуку сердца. В комнате в такт раздавалось мерное тиканье часов. Погружаясь все глубже в неутешительное мелькающее впереди будущее, которое в виде тщательно проработанного плана все четче отпечатывалось у Юнги в голове, он не заметил, как провалился в тяжёлый беспокойный сон... ***       Какое-то время все вокруг осветило белое сияние, из которого медленно начал проглядываться интерьер знакомой комнаты – комнаты Чимина. Аккуратно убранная кровать, медленно развивающаяся под порывами летнего ветерка тонкая светло-голубая занавеска, стол без единого лишнего предмета... В центре комнаты стоит ее хозяин – волосы слегка растрепались после сна, домашняя футболка сползла с одного плеча и немного задралась в области живота, лицо полусонное с немного припухшими глазами и губами. Если прислушаться, можно еще услышать посапывание от не до конца проснувшегося Чимина.       – Доброе утро, хён, – лепечет он, еле раздвигая губы. Пространство будто заполняется розоватой дымкой, смешивая тихий голос и аромат персикового шампуня. – Как спал?       – Я почти не спал, – признается Юнги. – В комнате слишком жарко... Все еще сонный Чимин приподнял в удивлении одну бровь, но потом опять расслабился и, сделав на встречу Юнги еще шаг, проговорил:       – А здесь? Здесь хорошо?..       В комнате повисла пауза, долгая и какая-то интимная.       – Да, – послышался шепот в ответ. – Везде хорошо, где ты...       Небольшой шаг навстречу и вот они стоят так близко друг к другу, что чувствуют дыхание другого у себя на лице. Они смотрят друг другу в глаза, нежно и открыто…       Тут Юнги резко стало тяжело дышать. Комната сменилась чернотой, густой и вязкой, наполненной злобным шепотом и грубыми выкриками. Все они сначала звучавшие (если про «такое» можно сказать «звучать») хаотично, что невозможно было разобрать слова, постепенно сливались в один полный горечи и боли крик: «Как ты мог?»       Это был его голос, голос, который ни разу не был повышен в его присутствии, который по определению мог только успокаивать и приводить в равновесие в любой ситуации, это был самый любимый и самый сладкий голос, который знал Юнги в своей жизни. И сейчас, погружаясь в этот крик, наполненный отчаянием и разрушением, ему оставалось только давясь слезами упасть на колени и с остервенением зажав уши руками кричать, чтобы заглушить его.

***

      Юнги распахнул глаза, все тело было покрыто холодным потом, а из уголков глаз медленно текли соленые струйки слез. Медленно перебравшись из кровати в темный угол комнаты, он прижал колени к груди и тихо заплакал.

***

      – Ты расскажешь, что случилось? – раскрасневшись от долгого и утомительного бега и ввалившись в танцевальный зал за разъяренным Юнги протараторил Чимин. – Юнги!       Мин остановился. Все тело ныло и горело, особенно саднило недавно ставшее заживать плечо, которое при таких стремительных капитуляции и отступлении по дороге не раз встретилось с дверными косяками. Он тяжело дышал, но было в его дыхании что-то больше напоминающее накатывающую волну истерики и слез.       Чимин замер в нерешительности, весь пыл докопаться до истины пропал при виде трясущегося, на его взгляд, от гнева и ненависти всегда спокойного и молчаливого Юнги, который никогда не выказывал и доли обиды в похоже только на первый взгляд «невинных» шутках младших.       В зале слышалось только приглушённое дыхание обоих, никто не смел или не хотел ее прерывать. Юнги медленно осел на пол, потирая многострадальное плечо и тихонько подвывая. Он никогда не хотел, чтобы его видели таким, потерянным, утомленным собственным потоком мыслей, не дающим покоя. И все эти мысли были о том, кто стоял за его спиной. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь это произойдет с ним, а не с очередной главной героиней сопливой дорамы.       Чимин прислушивался к дыханию старшего, которое казалось постепенно приходило в норму.       – Юнги... – тихо позвал он, все ещё боясь сделать хоть шаг.       – Что? – недовольно пробубнил все ещё сидящий и поскуливающий каждый раз касаясь особо болезненного места Юнги.       – Ничего, – выдохнул Чимин, подумав, что худшее уже позади. По крайней мере, ему так хотелось думать. Судя по голосу, Юнги приходил в норму, возвращался, это был «их» Юнги.       Он медленно подошёл и сел рядом, повернувшись спиной и слегка облокотившись на спину старшего. Тот не был против.       – Ты же знаешь, я всегда готов тебя выслушать, – начал Чимин будто издалека.       Что-то ему подсказывало, что всплеск Юнги был не на пустом месте, и уж точно не был как-то связан с очередной тупой выходкой Чонгука с Тэхёном. Уж с этими двумя либо каждый раз беситься, что плохо сказывается на нервной системе и волосах, как уточнял Джин, либо забить и просто принять этих придурков такими, какие они есть. И кому-кому, а Юнги в выдержке можно было позавидовать.       – А я не готов говорить, – все также глядя в пол ответил Юнги. – Иди, я спать пойду.       – Уверен? – сам не поняв, к какой части фразу Юнги был обращен столь странный вопрос, проговорил Чимин.       Хотя Юнги ни в чем не был уверен, кроме сердца, которое, похоже, почти не билось. Место, на которое облокотился Чимин, горело, перенося все внимание с ноющего плеча. Юнги не отличался эмоциональностью, да и болел достаточно редко, но сейчас он как никогда хотел плакать, как тогда, проснувшись от очередного кошмара, и как никогда понимал, что такое лихорадка, стирающая собственное «Я»…       – Нет, – вырвалось у старшего, привлекая удивленный, но в то же время взволнованный и несколько заинтересованный взгляд Чимина. – Я больше так не могу.       Фраза повисла в воздухе.       Во время образовавшейся угнетающей тишины Чимин, перебрав в своей голове около десятка вариантов, что может означать столь небрежно брошенная фраза, все ещё не мог закрыть открывшийся было от удивления и некоторого шока рот. Застывший немой вопрос чувствовался настолько отчётливо, что Юнги не нужно было даже поворачиваться, чтобы подтвердить свои догадки. Он сам не знал, почему сказал именно это и именно сейчас. Так не вовремя и так не к месту. Он же по-настоящему так никогда не думал и не хотел думать, но что-то в нем переменилось в последнее время, что-то засело в его голове, что-то, что он не хотел принимать, а оно в ответ уничтожало его изнутри. Сейчас Юнги был пуст, и ему хотелось, чтобы ему было все равно, как обычно бывает в таких состояниях, но ему было не все равно. Он был пуст, но ему было больно и… жарко. Очень жарко. Резко подавшись вверх, Юнги пошатнулся и тихо простонал, разминая затёкшие ноги. Чимин, очнувшись, вскочил следом.       – Что это значит? – выдавил наконец младший из себя и сорвался на крик. – Что это значит?       В этом крике было все, что могло подсказать Юнги, что возможно он торопится с выводами, которые и так делал не на здоровую, а на больную измученную ночными кошмарами голову.       Но встав, единственное, что было в его голове это неимоверная боль в руке, заполняющая сознание и вытесняющая последние следы разума. Он просто хотел дойти до комнаты и возможно просто вырубиться и наконец-то заснуть без сновидений из-за пульсирующей боли, распространившейся по всему телу, а может принять всё-таки обезболивающее, которое на всякий случай лежало в ящике небольшого комода у кровати.       Но ни тому, ни другому не было суждено сбыться, так как внезапно, будто удар тока прошел по всему телу, выбивая искры из глаз. Последнее, что Юнги почувствовал и заметил краем глаза, теряя фокус и медленно оседая на пол, это теплая ладонь, необычно жестко сжимающая его плечо и испуганное и до ужаса бледное лицо Чимина...