Инспекция

      Леша лежал. И час, и два, и вот уже идет третий, беспощадные часы показывали начало первого ночи. Все было как всегда, но знание того, что там, в глубинах мрака квартиры спят(?) еще двое. Повернулся на правый бок. Нет. Перевернулся на левый.       Кошмар какой-то. Это ему теперь весь месяц не спать? Нахмурившись, парень натянул одеяло чуть не до самых глаз. Ну и что? Ну и пускай себе ходят, донесения свои доносят, записульки пишут, все равно он, Роев Алексей Петрович, никому никаких гадостей не делал. Даже наоборот… Он грустно вздохнул и высунул нос из-под одеяла. Эх, Ирка. Надо будет узнать о тебе у Риты. Или все-таки у Люцифера. Люция.       Тут же мысленно поправил себя Леша и задумался. Идея с вопросом хорошая ведь, но все-таки кому его задать. С одной стороны, было в адвокате что-то мизантропично-педантичное, в отличие от постоянно улыбчивого и располагающего к разговору прокурора. С другой, наличие у Люция хвоста доверия не внушало, хотя и грязно-серые, потрепанные и местами словно подоженные зажигалкой, крылья Марго были не многим лучше. Мысли тут же остановились, одернутые чувством жгучего стыда. Попался, как дурак и школьник, попался на пресловутой оценке книге по обложке. Смущенно почесав нос об подушку, он поправил вектор размышлений. Если ее отправили сюда, значит она хорошо работает, разве нет?       В конце концов у Льва Игоревича, преподавателя по латыни, веселого и бодрого старичка, некогда белые рубашки тоже всегда были серыми и помятыми. Как было известно всем старшекурсникам, данный факт был связан со смертью его дочери, теперь у, все еще всегда позитивного пенсионера, в одиночку занятого уходом за лежачей супругой, просто не было времени на собственный марафет. Леша тихонько про себя хихикнул, от забавной и немного нелепой, возникшей в воображении сцены как Люций, сидя на полу с баллончиком белой краски в руках, старательно перекрашивает Ритины перья. Раз перо, два перо, три перо… ***       — Нет повести печальнее на свете, чем повесть о бандюках из 90-х и их детях, — Рита провернулась вокруг своей оси на компьютерном кресле.       — Ты внезапно решила заняться двумя худшими вещами в мире? — Люций, вальяжно развалившись на тахте, перебирал бумажки по полученному подопечному. — Ну-у-у, твоя нелюбовь к поэзии субъективна и ничем не подкреплена, а на счет работы тут уж чья б корова мычала, сам ведь в ней капаешься. Разреши-ка к тебе подкатить, — Марго приняла устойчивое положение орла на инвалидном кресле, готовясь к старту. — Ну давай, рискни здоровьем, — Прокурор глянул поверх воображаемых очков на упорно, но малоэффективно отталкивающуюся от скользкого ламината подругу, — даже удивительно как ты с таким уровнем грации умудрилась замуж не выйти, — заключил Люций, снова теребя бумажки и выбирая, какие сейчас стоит отдать. — Так не у всех же такой глаз-алмаз и тонкое чувство изящества как у тебя, — припарковавшись, Рита закинула ноги на лежащего Прокурора.       Тот подобную дерзость проигнорировал и просто подал веер листов. — Тяните билет. Адвокат без тени улыбки смерила Люца взглядом. — Шутки у Вас, товарищ-господин Прокурор, плоские как дело на младенца. Мужчина позволил себе ехидное хихиканье. — Я вот думал, что в мире по ночам темнеет потому что Земля вращается вокруг своей оси, а оказывается потому что наша великосветская Адвокат позволяет себе юмор юморить, — только хвост вильнул в сторону чужого лица, дабы дать сугубо дружеский щелбан, как тут же был тактически перехвачен отработанным движением. — Вот что у тебя за привычка дурная, — теперь Рита казалось действительно стала недовольной, — как вырву сейчас, будешь знать, — для убедительности она даже перехватила хвост крепче. — Ты главное не сильно тяни, а-то гадить буду где попало, — испуга на лице Люция, как и на других частях тела, не наблюдалось. Марго хмыкнула. — Да ты и так, профессионально освоил умение насрать в компот окружающим, когда хочешь. — Тогда всем окружающим повезло, что раз уж я обычно не ем, то и такое желание возникает у меня нечасто. *** Недовольно поджав губы, Люций старательно шкрябал кончиком хвоста маленькое, но весьма надоедливое пятно на брюках. Какова мерзавка! Это ж надо было умереть такой обнадеживающий смертью и прожить такую занудную и правильную жизнь. А ведь Михаэлю и делать ничего не надо, бери любые воспоминания и предоставляй в качестве оправдания. Прокурор, изрядно проникшийся победоносностью предстоящего дела, теперь совсем поник, казалось бы, вот он обвинительный приговор: найди одну мало-мальски значимую гадость и, при таких вводных, отбывать ей в Департаменте Помощи десять тысяч реинкарнаций подряд. И гадости нашлись, даже несколько(!!), но стоило только обрадоваться оприходованному сковородкой мужику, польстившемуся на кузнецову дочь, как тут же возникал какой-нибудь крестьянский ребенок, отправленный на учебу из собственных сбережений. Словом, последний гвоздь в гроб этого дела никак не находился. — Ну и что, долго еще будешь тут сидеть? — в проеме беззвучно отрывшейся двери появился силуэт в очаровательном голубом платье, кельтского фасона. Прокурор только поморщился: — Не бывает, чтобы все так гладко в жизни, слышишь? Не бывает. Не святая же она в конце концов. — Понимаю, — кивнула девушка и опустилась рядом с Люцием, — тебе никогда не доводилось встречать поистине добрых и достойных людей. Но все-таки пойми, ты работаешь всего полвека, даже по людским меркам это не заоблачная цифра, а для местных…. — Ты не понимаешь, Зизи, я видел много дел и много людей, не может достойный и добрый человек зарубить представителя духовенства. Из шара, лежащего на подставке перед Прокурором, заклубился туман и выплыло изображение последних событий из жизни подсудимой. Немое и полупрозрачное кино показало девушку, в панике сорвавшую со стойки меч и, как загнанный зверек, зажавшуюся в угол узкого прохода. С одной стороны, появилась недовольная толпа, сопровождаемая гневными выкриками, с другой из-за тяжелой деревянной двери появился мужчина преклонного возраста, одетый в черный плащ. Увидев вышедшего, процессия остановилась, а лицо девушки, с длинными, выбившимися из косы, русыми прядями приняло настороженное и внимательное выражение, даже руки опустили позаимствованное здесь оружие в попытке понять спутанную, состоящую из десятка голосов речь. Sorcière! Sorcière! Sorcière!* Когда из-за дверей показался местный служитель, и обратился к преследователям, показалось, что вот она – надежда. И даже идея отмахиваться здоровенной железякой показалась совершенно глупой и абсурдной. Sorcière! Послышалось от одного из стоящих во главе процессии и худой палец ткнул в ее сторону. Sorcière! Sorcière! Поддержали остальные и сердце понеслось как гончая за зайцем. Подняв руку, служитель обратился к говорившим. Больше знакомых слов не было. Однако стоило диалогу закончиться, как среди речи духовника появилось оно Sorcière… И все, во главе с местным мужчиной, снова двинусь к ней. Сердце пропустило удар и упало на каменную кладку пола. Кусок металла опять стал последней надеждой, но во второй раз оказался на удивление тяжелым. Сделав выпад, она рубанула воздух, меч под собственным весом лязгнул о пол, толпа остановилась, не решаясь подойти ближе. Снова замахнувшись девушка застыла на месте, словно статуя. Руки начинали болеть, голова кружилась, а из желудка поднималось отвратительное чувство тошноты. Кто-то заботливый из дальних рядов передал мужчине факел, которым тот, на удивление ловко подскочив на пару шагов, махнул практически перед бледным от гнева и страха лицом. Отшатнувшись зажмурила глаза, защипавшие то ли от жара, то ли от бессилия.       — Ненавижу! Всех вас ненавижу! — в отчаяние закричала девушка, уткнувшись в собственный локоть и не глядя на стоявших перед ней. Треск огня раздался над самым ухом и щеку обдало жгучей, невыносимой болью. Выпустив из онемевших рук меч, она схватилась за лицо, раздался крик, слившийся с ее собственным. Открытые на секунду глаза подарили повод для нового приступа, теперь больше похоже на звериный вой, смеси физической боли и осознания произошедшего.       На каменном полу у ее ног лежало истекающее кровью тело с мечем, казалось лишь немного задевшим шею, однако быстро увеличивающаяся темная лужа, уже почти успевшая потушить упавший факел, отнимала любую надежду на лучший исход.       Поморщившись, Прокурор не стал досматривать и так знакомую концовку и просто махнул рукой, меняя изображение на первое попавшееся воспоминание, в нем та же девушка вела беседу с малоприятным горбуном. Еще один взмах и картинка застопарилась.       — Эх, Зизи, ну это просто крах, — Люций прикрыл глаза — просто крах.       — Это наказание за твою гордыню и зависть, — щелкнула Прокурора по носу девушка и поднялась, — а еще раз назовешь меня Зизи, я не поленюсь и до конца Мира буду звать тебя Люцифером и Люциусом попеременно. Ты меня понял?       — Так точно, госпожа Пасифея, —мужчина приложил кулак к груди. Девушка не ответила и, только хмыкнув, бесшумно покинула комнату.       Немного помассировав виски Люций медленно разлепил веки. Ладно, посмотрим, что там с этим карликом. Может она самым бессовестным образом унизила его человеческое достоинство.       Разрешил себе ехидное хи-хи брюнет и мысленно отсортировал воспоминания, связанные с этим субъектом. ***       Как-то так выходило, что и тут ничего криминального не оказалось. Карлик этот был работником с ярмарки, добровольно корячась и изображая «дикого» зарабатывал на жизнь, иногда, по случаю, забирая из попутных деревень юродивых и выродков, пристраивал их к себе, давая возможность за представления иметь кусок хлеба. Да и жить таким всем вместе оказывалось легче, чем быть «карой Божией», а-то и того хуже «посланником Нечистого», в конце концов в относительно небольшом, всего на двенадцать человек, импровизированном концерне все были подстать, а значит никто не хуже. И чем дольше Прокурор смотрел на это, тем быстрее закипал. Можно было подумать, что это постановлением Верховной Канцелярии было приказано собрать всех божьих одуванчиков вокруг этой девушки, а потом влепить ей такую недобродетельную смерть, чтобы теперь сидеть и смеяться над бедным, исходящим на говно Прокурором! Вот жопы бессовестные.       Только и успела проскочить мысль, как тут же перед его глазами открылась картина такой невероятности, что бедный страдалец чуть не свалился с кресла и уж точно не поверил сам себе.       Девушка, под покровом ночи, стоя на пороге собственного дома, с горстью монет в руке, отдавала тому самому карлику кулек с младенцем. Кулек!!!! С младенцем!!!!! С живым, спящим младенцем!!!!!       Выждав пару секунд для верности Люций попеременно моргнул глазами и облизал сухие губы. Да быть того не может, не происходят чудеса в мире просто так и Прокурор точно это знал, потому что был в их отделе и видел, как делаются. Но это был последний шанс, упускать который нельзя было никак. Глубоко выдохнув мужчина откинулся на спинку кресла и принялся искать события начала этого дня.       Солнце только начало садиться, когда девушка закончила с травами и настоями, вытерла о фартук руки и собралась было достать молитвенник, порадовавшись, что сможет почитать без лучины, когда в дверь раздался быстрый стук и гость, не ожидая ответа ворвался внутрь. Вернее, гостья, это была молодая, хорошо одетая девушка, однако лицо ее настолько перекошено ни то от боли, ни то от ужаса, что знахарка не сразу признала в ней дочь соседа-помещика, мужика грозного и мало приятного, но по какой-то неведомой причине дружного с хозяином.       Как ураган она подлетела к хозяйке дома и начала что-то спешно тараторить, хватая ту за руки и заглядывая в лицо. Силясь понять, что от нее хотят, травница пыталась что-то сказать гостье, но та как будто не слышала и замолчала только когда лицо исказилось еще сильнее и она осела на пол, обеими руками схватившись за живот. Воспользовавшись этой передышкой, хозяйка усадила девушку на лавку и налила воды.       Тут-то и начался, сбивчивый, слезливый, местами перескакивающий с одного на другое рассказ. Оказалось, что Верка, так звали дочь того помещика, еще с год назад на нового папенькиного коваля, мужика видного и рукастого, засмотрелась, вот и вышло, что сходили они по грибы-ягоды, да так, что девица только под самую зиму поняла, что брюхатая. И наплакалась и нарыдалась тогда, но только решила, что отцу ни по чем не скажет, а-то и ее убьет чего доброго и мужика не пожалеет. Так и ходила, вся по моде разодетая, в корсетах французских, все боялась, что как пузо вырастет – корсет не сойдется и все понятно станет. Ан-нет, нашла выход, сказала служанке своей Дуньке, чтоб та как может туже затягивала, вот мол при дворе все так ходят и чем талия тоньше, тем женихов больше будет. А отец-дурак только все нарадоваться не мог, смотри мол как моя-то выросла, сама поняла, что как в свете одеваться надо, чтобы мужа себе найти.       А срок шел, и хоть Вера каждый день не могла отогнать поганые мысли, как-то так вышло, что время рожать пришло внезапно, и с первыми схватками наступила новая истерика, пуще первой. Немного отплакавшись и придя в себя, роженица решила, что кроме сердобольной знахарки, живущей у отцовского соседа, других помощников у нее нет.       И хозяйка слушала этот рассказ, и плачь, и просьбы помочь и не выдать отцу, все чаще прерываемые приступами боли, и думала. Нет, не о том помогать или нет, тут она уже все решила, а что потом делать с новорожденным. Как он вообще будет? И будет ли? Она с ужасом вспоминала рассказы дворцовых лекарей о придворных, рожавших ужасных чудовищ, без головы или с кривыми костями, скрюченных и попросту мертвых.       Встрепенувшись, велела девушке раздеваться, а сама побежала за водой и чистыми рушниками. Собрав все, выглянула за дверь, словно была воровкой в собственном доме и заперлась. Виновато оглядев красный угол накинула на него одно из подготовленных полотнищ и вернулась к роженице. Когда луна уже прочно заняла свое место на небе и несчастный уродец появился на свет, целительница испытала одновременно и ужас, и стыдное облегчение одновременно. Голова неправильной формы, вывернутые ручки и тонкие, скрюченные ножки, словом, это лишь как-то отдаленно напоминало человеческого младенца. А самое главное оно не дышало.       — Ну слава богу, — шепнула про себя знахарка, как тут же, словно в издевательство, младенческий рот разинулся и раздался вопль.       — Молчит! — из последних сил то ли закричала, то ли зарыдала Вера, — пускай он замолчит!       Кое как успокоив ребенка и накормив козьим молоком, оставшимся с ужина, девушка собрала различных настоек и разведя, дала все разом выпить страдалице, которая, скорее от усталости, чем от трав погрузилась в сон.       Сидя на лавке, врачевательница думала. Хоронить его теперь не получиться. Отдать помещице, как утром проснется? Ну нет, она-то его точно или в лесу бросит или в реку. Да и если увидит кто? Она-то батюшке сказала, что за отваром для сна к знахарке едет, сама поди соврет, что ее там и сморило, поэтому утром приехала, а увидит кто с ребенком во век не отмоется. Самой вырастить? От это мысли девушка содрогнулась. Один только вид этого странного и нелепого существа пугал ее. Да и потом, все равно слухи поползут, а там глядишь умник какой-нибудь глазастый возьми да ляпни, что это Верка накануне приезжала. Все одно – кому ни подкинь младенца (да еще и такого) все одно вся округа на уши встанет.       Медленно, но неуклонно, двигались мысли в направлении очевидном и самом, пожалуй, эгоистичном – отдать его можно только новому знакомцу. Было как-то страшно и нелепо, а вдруг он тоже чего с ребенком сделает? С другой стороны, он ведь и сам берет таких к себе на попечение. Идея пользоваться чужой сердобольностью девушке совершенно не нравилась и потом, артист брал уже достаточно взрослых для выступления детей, а этот, она покосилась на кое-как замотанного младенца, того гляди и так помрет, за ним глаз да глаз нужен….И гроши. Подскочив девушка бросилась к иконам, которые так и не набралась смелости открыть. Ей почему-то казалось, что теперь вместо умиротворенный и немного грустных лиц увидит осуждающие и хмурящиеся. За самой большой, с ликом Христа Спасителя, нашелся старательно спрятанный льняной мешочек, содержимое которого, вытряхнув на ладонь под лучиной начала рассматривать девушка.       Получающаяся сумма была ни велика, ни мала – почти три года чистого знахарского жалования, но на долго ли хватит этого, чтобы содержать ребенка? А еще за то, чтобы взяли сколько доплатить? Немного поразмыслив она подошла к спящей девушке и оглядела ее руки – на трех пальцах красовались изящные колечки с камнями. Делать было нечего, если денег не хватит и карлик младенца не возьмет, придется кольцо снимать, из своего, кроме трав и настоек, отдавать больше не осталось чего.       — Но он взял, — резюмировал неподвижно сидящий Прокурор, — и даже спешно уехал еще до первых петухов, по твоей просьбе, хотя собирался на лето остаться в усадьбе и с разрешения хозяина подзаработать на помощи местным.       Раздраженно дернув хвостом, Люций развеял картинку и крепко зажмурился. Ситуация, показавшаяся такой перспективной на первый взгляд, оказалась не лучше моральной дилеммы. Да, если выдать Суду только ее часть, где подсудимая продает карлику младенца (да-да, продает, можно и не весь фрагмент показывать, а только картинку), то это вполне может сойти за аргумент в пользу обвинения, но вот только стоит отмотать назад, к рассказу Веры, или вперед, к множественным мукам совести самой знахарки, как вся теория с обвинением рассыпается в пыль. В общем, Михаэлю явно не составит труда разгромить такой довод. Но делать нечего, настало время хвататься за эту соломинку. ***       Это какой-то, что называют люди, кошмар. Другого объяснения у Люция не было, он как самый добросовестный Прокурор из всех добросовестных Прокуроров, со всем ораторским умением предъявлял Суду улики в пользу обвинения, но чем дальше шел процесс, тем поганей ему становилось. А на рассказе ситуации с ребенком подсудимая и вовсе, вместо криков собственной невиновности и требований всестороннего рассмотрения ситуации, просто заплакала, спрятав лицо в ладони, чем вызвала полное недоумение и какое-то странное, еще неосознанное чувство под прокурорским костюмом. Вот и выходило, что на столько важном мероприятии, все было как-то не очень. Девушка рыдала, Михаэль, так и не дочитавший дело и полностью уверенный в положительном разрешении, пилил взглядом Люция, а тот, не верящий ни в происходящее, ни в такую безмерную раздолбанность коллеги, как идиот, следуя дурной привычке, мигал глазами.       — У защиты есть доступ к событиям, уравновешивающим данное обвинение? — равнодушно уточнит Судья, глядя на интуитивно замотавшую головой подсудимую.       — Да Ваша Честь, — подал не слишком уверенный голос Адвокат, — согласно статьи тридцать семь, пункту два и семь, мелкие и средние добродетели могут быть учтены для нивелирования улик обвинения, а моя подзащитная имеет внушительный список из ста двадцати трех добродетелей, классифицированных высшей комиссией как мелкие, и семи как средние.       Не зная ничего о предоставленной Люцием ситуации, Адвокат решил идти самым длинным и непростым путем, который мало кого даже из праведников приводил к нужному результату.       — Согласно подпункту один, пункту сто тринадцать, статьи тридцать семь ассоциированы могу быть только добродетели, относящие к разным категориям любой из существующих систем, — мужчина открыл папку и зарылся в бумаги, — для нивелирования тяжких преступлений, установленных как издевательство, причинения тяжких физических увечий и торговля живыми субъектами Конституции, то есть людьми, Вами должны быть предоставлены ни менее десяти, ста шестнадцати и пятисот, я повторяю пятисот, мелких добродетелей соответственно, или количество добродетелей других масштабов, предоставленное в соответствие с таблицей эквивалентов, содержащейся в приложении 3 текущего законодательства. В предоставленном Вами перечне большинство понятий относятся к одной классификации — Милосердие. Вам есть что еще предоставить Суду? Повисло гробовое молчание, даже девушка теперь пришла в себя и больше не всхлипывала, просто сжавшись и глядя в одну точку.       — Нет, Ваша Честь, — ни моргнув глазом выдал Михаэль. Возможно, если разобрать все дело по ниточкам, то там можно найти добродетель на любой вкус и цвет, но сейчас было слишком поздно этим заниматься. Или клади список на стол, или… — Суд удаляется для принятия решения, — раздался стук молотка, но все присутствующие так и остались сидеть. *** — Способный малый, — констатировала Рита, поразглядывав бумажки, — умудриться не просрать все наследство, выкрутиться из такого непотребства, да еще и устроиться неплохо.       — А самое тут неплохое это смерть, — иронично заметил Люций, — одной проблемой меньше, так сказать. Адвокат поморщилась:       — Одной проблемой меньше это было бы оставить ее в родовом гнездышке, заинтересовавшимся ОПГ на потеху. А так, он вполне достойной для подростка держался. Это ж додуматься было надо сразу по приезду деньги в квартиру вложить, а остатки в банк под процент кинуть.       — И толку от этого? Деньги потрачены на ныне покойную, а в чистом остатке – чувство вины не за что и ночные кошмары, – Прокурор неловко покосился на никак не отреагировавшую Риту и по-турецки уселся на полу.        — Ты такой умный дядька, никогда таких финалов у подобных ситуаций не было и вот это снова повторилось, — Адвокат как следует потянулась, стараясь вытянуться на всю, до этого занятую Люцием тахту, — и вообще я думала ты любишь всяких предприимчивых молодых людей.       Мужчина неопределенно повел бровями:       — Я не переношу лишних бесцельных трат, потому что, вместо заботы о мертвых, людям надо больше думать о себе.       — Тогда Леше следовало надавать тебе по голове и отобрать яблоко, которое ты с удивительным аппетитом, для не чувствующего вкусы, уплетал. И потом, мне кажется, что он тогда все правильно сделал, а когда пришло время — смирился и пошел дальше.       Люц рассмеялся, протянул коллеге хвост:       — Спорим он без вопроса и недели не продержится?