Часть 1
11 октября 2021 г., 23:55
I'll give a little bit I'll give a little bit of my life for you So give a little bit Give a little bit of your time to me See the man with the lonely eyes Take his hand, you'll be surprised
© Supertramp «Give a little bit»
Адам давит на кнопку звонка, и тот разрывается мерзкой трелью. За дверью тишина, и Грофф уже думает тащить свою задницу обратно, пока не слышит отчётливый топот. Ола не может так грохотать. Не девчонка пяти футов от земли и весом в сто десять фунтов. А значит, это кто-то другой. И пока ещë есть время, можно просто сунуть Мадам под мышку и свалить куда пода... — Привет, — секс-пацан распахивает дверь и таращится так, будто увидел сошествие Христа на Землю. Адам хмурится, вмиг растеряв все слова, и уже жалеет, что пришёл. В доме Милбëрнов ему делать решительно нечего. Но так уж сошлись звëзды, что Олу Ниман теперь можно найти только по этому адресу. — Так вы теперь вместе? — с заминкой выдаëт Грофф. На лице Отиса рисуется недоумение. Тот и без того был дохляком, но за последнюю неделю и вовсе осунулся. Хорошо бы узнать, почему. Но парень слишком заëбан, чтоб искренне вникать в чьи-то проблемы, кроме собственных. Пауза затягивается. И Адам спешит уточнить для ясности. — Ола с отцом и вы с мисс Милбëрн. Семья, все дела? — А, да. Так ты к Оле? Она скоро будет, заходи... те, — Отис опускает взгляд на Мадам, и Грофф, забрав собаку на руки, следует приглашению. В гостиной, где наверняка ведёт свои приëмы доктор Джин, Адам чувствует себя уязвимо. Как перед сеансом с мозгоправом. Будто сами стены шепчут о том, что Гроффу пора выговориться. Собственно, за тем он и здесь. Когда-то Ола открыто дала понять, что готова быть ему другом. И хоть за время, что Адам был увлечён Эриком, ребята успели отдалиться, Ниман не казалось той, кто пошлëт его к чëртовой матери при попытке излить душу. — Так Ола?.. — Она скоро будет. В это время она всегда возвращается с велопрогулки с Лили, — от гостеприимства Милбëрна становится тошно: когда тот ставит перед Адамом щедро наполненную кружку с кофе, парень молча сверлит её взглядом, готовый молиться любому из богов, лишь бы тот избавил его от навязчивого присутствия Отиса. — Слушай, я знаю, что произошло между вами с Эриком. Ты как, в норме? Адам бегло жмëт плечами и охватывает руками кружку. Она горячая, кофе не остыл, жарит пальцы и ещё испускает дымок, но Гроффу решительно похуй. Потому что любое упоминание Эффионга всë ещё доставляет боль. Эрик всегда являлся храбрым сыном любящего отца. И человеком, не стыдившимся принять собственную натуру. Личностью гораздо более цельной, чем поломанный Адам. Надтрестнутый под гнётом неоправданных родительских ожиданий, а теперь — абсолютно разбитый. Грофф растерян. Сбит с толку. Расстроен и сломлен. Но точно не в норме. Пока Адам уверен в одном: он уничтожает всё, с чем только соприкасается. Хорошее, плохое — не важно. В конечном итоге всё окажется в огромном мусорном баке, куда он помещает свои жизненные разочарования. На дне поверх статуэтки с гравировкой «Позор всего Мурдэйла» покоятся нереализованные амбиции, просраный конкурс дрессировки и отвратительные навыки стихосложения. И главное, Эффионга он ведь тоже просрал. Эрик пленил его своей открытостью и навязчивой яркостью. Тот был похож на расписную венецианскую маску. Или огромную пёструю птицу из тропиков, вроде радужного тукана, — их парень видел на страницах учебника географии. Жаль только, что той птице не было дела до приземлëнных радостей Гроффа. А вот Адаму наравне с английским не давались ещё и полëты. — Давай без этого, — Бурчит парень. Отис хорош в раздаче советов, но не когда речь заходит о его лучшем друге. И за это Милбëрна не стоит винить. Тут любой не смог бы оставаться беспристрастным. — Прости. Сдаю позиции, раньше я был тактичнее, — Отис устало растирает лицо и плюхается рядом на диван, спугнув прикорнувшую у ног Адама Мадам. — Просто всё так... — Навалилось? — Да. Милбëрну не приходилось сидеть с позорной табличкой на груди, и его парень точно не сосался с другим во время поездки к родственникам, прежде чем бросить его на прогулке на мосту, но Грофф понимающе кивает, признавая право Отиса на слабость. Чего бы там с ним не случилось.***
— Раньше мне казалось, что у нас не может быть ничего общего, — человек перед Адамом вовсе не похож на дочь норвежского сантехника, но парня ничуть не печалит этот факт. Олу он так и не дождался, попросив Отиса сообщить о его неудачном визите. Но та ещё не успела ему написать. Зато Рахим ответил на сообщение сразу же. — А сейчас? — А сейчас у нас, по крайней мере, один общий бывший. Адам хмыкает и прикрывает веки, позволив воспоминаю завладеть его сознанием. Они видятся случайно. В магазине, во время его смены. Эрик растерян, Адам неприветлив и хмур. Рахим выглядит парнем, который способен сделать счастливым, и лучше было бы остаться в стороне, но тем же вечером Грофф упрямо подбирает мелкие камешки, подсвечивая землю под ногами экраном включённого телефона. Эффионг встаёт с постели на третьем. На четвертом стучит босыми ногами по лестнице, как можно тише, чтобы не взбудоражить домашних. Когда горсть пустеет, Эрик уже здесь, на пороге. Мог не прийти. Или, точнее, не должен был приходить. Потому что Адам — самый большой говнюк из тех, что портили ему жизнь, и, если судить здраво, точно не заслуживает второй шанс. В церкви, куда семья Эффионгов ходит по выходным, учат быть милосердными. И в этом Эрик — лучший ученик Бога. Он прощает Адама, даже не услышав банального «извини». И смотрит открыто и ясно, будто Грофф никогда не смел его донимать. Он не таит обиды, но таит по карманам осколки битой посуды. Он учит Адама быть другим. Раскрепощённым. Готовым к проявлению чувств. Мягким. Чтобы потом, несколько месяцев спустя, разбить ему сердце. — Ты как? — морок рассеивается, и Адама захлёстывает реальность, в которой их с Рахимом не делит соперничество за право быть с Эриком. Скорее, сближает общая боль. — Держусь. Спасибо, что согласился встретиться. — Да брось, не то, чтоб у меня были какие-то особые планы. — Рахим садится рядом, вытягивая ноги в узких тёмных джинсах. Скамейка в парке — не самое лучшее место для встречи. Но именно тут Адам хотя бы мог не думать об Эрике. Эффионг не рядом, но одновременно везде: в скорбном здании церкви, в канареечной рубахе, выставленной на витрине магазина, в узких велосипедных дорожках. Вся школа пропитана им. Особенно грёбаные шкафчики, в которые Адам неустанно вдавливал «тромбодрочера» раз от раза, требуя попрощаться с принесённым ланчем. И к которым хотел прижимать и после, но уже по другим причинам. Так что будь у Гроффа чуть меньше силы духа, тот мог бы возненавидеть каждый закоулок Мурдэйла. Теперь, когда их чокнутая директриса оставила свой пост, необходимость носить форму отпала. И если Адама она делала хоть мало-мальски представительным, то французу была к лицу. Особенно эта белая сорочка под пиджаком, которая выгодно оттеняла цвет кожи. Жаль только, что сейчас парни вернулись к своей привычной одежде. И теперь прикид Рахима в школе ничуть не отличался от того, что тот носил за её пределами. — Я долго думал о произошедшем. Раньше. — Рахим начинает издалека, но всё внутри Адама сжимается в тугую пружину, предчувствуя не самый приятный разговор. — Искал причины, почему ты, а не я. Со мной было стабильно... и скучно. С тобой — приключение. Эрик питается эмоциями. Он нуждается в регулярной встряске, и, если партнëр не может этого дать, ищет ему замену. Забывая при этом, что те, кто постоянно гонятся за впечатлениями, впоследствии остаются одни. — К чему ты клонишь? — Невозможно увести того, кто не желает, чтоб его уводили. Понимаешь? — Осуждаешь, — резюмирует Грофф. Глубокая складка рассекает лоб Рахима. Подумать только, как легко пасть в глазах «принца с Ближнего Востока»: и вот недавний предмет страсти становится объектом порицания. Француз берёт паузу, задумчиво теребя в пальцах бегунок молнии. На улице стыло. Но парень в куртке нараспашку и ботинках на босу ногу. Будто вышел не дальше, чем до ящика с почтой. Своих слов больше не подобрать, и Рахим не находит выхода лучше, чем заполнить сгустившуюся тишину пылкой декламацией: Непостоянства я не признаю, Противны, гадки, мерзки мне натуры, Меняющие вечно суть свою, Как ртуть от перемен температуры. — Очаровательно, — Адам хмыкает и передëргивает плечами. Стоило бы заступиться за экс-бойфренда, но то ли последствия треснувших розовых очков, то ли глупое чувство обиды требуют встать на сторону Рахима. Спорить трудно: Эффионгу свойственны ветреность и непостоянство. И хоть у Гроффа не было времени на такой тонкий анализ, доводы француза прозвучали убедительно. — Чьи стихи, твои? — Если только я выступаю под псевдонимом Джорджа Гордона Байрона, — улыбаются в ответ. — Это вряд ли. И чем ещё ты обычно занят, когда свободен? — Грофф до сих пор неоправданно напряжен и оттого путается даже в пустяковой фразе. И тут же ждëт усмешки в ответ на его тупость, но Рахим понимает сказанное. И не спешит язвить. А это вполне сносный знак, чтоб продолжить. — Кроме стихов. Адаму нет равных в одном: он подбирает себе компанию не по уровню. И если для Эрика он стал гирей на шею, то Рахима точно убьëт своим косноязычием. А если не им, то чем-то другим. Гроффу не нужно табличек на шею, чтоб знать свои недостатки. Неряшливый. Бестолковый. Чёрствый. Неспособный. Агрессор. Разочарование отца. Мудила. Тот самый Адам, который «сын бывшего директора» и «мистер-огромный-пенис», каким его наверняка помнят в школе. Ничего лестного. И вряд ли это положение переменится в ближайшее время. Странно думать, что в чьих-то глазах он может казаться другим. Но француз — прямое тому подтверждение. Проигрыш в битве за Эрика больно ударил по его самолюбию. Это стало шорами на глаза, не позволявшими видеть дальше и глубже. Но поездка во Францию всё изменила. Адам предстал Рахиму иным. При внешней заурядности и скудности мыслей, Грофф относился к тому редкому типу людей, коим было не чуждо настоящее благородство. Не напускной фарс, призванный возвысить себя в глазах окружающих, а молчаливый и беззаветный маленький подвиг. — Читаю, общаюсь с людьми, прочищаю унитазы... неординарным способом, — Адам не смотрит, но улавливает в голосе звуки смешка. Француз кажется птицей высокого полёта. Не тем, кто способен к самоиронии. Но им обоим есть чем друг друга удивить, — А ты? Кроме стихов. Грофф вскидывает брови, отчего его лицо кажется необыкновенно живым, и так резко поворачивает корпус, что плечи парней невольно соприкасаются: — Смеëшься? — Ничуть. Я ведь и правда мало о тебе знаю. Чем ты занимаешься в перерывах, когда не приходится спасать людей от какашечного позора? — на самом деле этого «мало» в разы больше, чем «ничего». Любовь к маленьким собачкам. Ссылка в военную академию. И открывшиеся навыки сочинительства. Вполне достаточный багаж для поверхностного знакомства. — Ничем. Я ничего не умею. Раньше мне казалось, что я хорош в обращении с собаками. Но это неправда. — Что-то случилось на конкурсе? — Рахиму не занимать проницательности, и Адам быстро сдаëтся, не собираясь отрицать. — Я проебался. Мы с Мадам не заняли места. Хорошо, что ты этого не видел. Зря я вообще кого-то звал. — А кто видел? — Рахим смотрит в упор, и Гроффу приходится опустить взгляд. Выражать свои мысли при столь пристальном внимании по-прежнему тяжело, но Адам учится хотя бы не разворачиваться к собеседнику спиной. — Мисс Сэндс и мама. По правде, Адам не рассчитывал ни на одну. Преподавательница английского не обещала, что точно будет. Ну а Морин... та была слишком увлечена новой интрижкой, чтоб уделять время сыну. Они никогда не были близки с матерью. Особенно во времена, когда в доме главенствовало неоспоримое слово Гроффа-старшего. Да и сейчас подвижки были небольшими. Адам был замкнут и не спешил открываться матери в самых важных вещах. — И что они сказали? — Мама гордится. Зацепилась за слова ведущего, что мы с Мадам лучшие дебютанты. — Значит, так и есть. А ты не так плох, Адам Грофф, успешный старт сразу в двух сферах, — Рахим извлекает бумажку из кармана куртки, а собеседник, сощурившись, узнаёт свой корявый почерк. — Пф, — Адам хмуро отмахивается, не позволяя себе обмануться. В нём не было и намëка на талант к сочинительству. Грофф видел, как выглядят хорошие стихи. Слышал их от Рахима в салоне автобуса во время школьной поездки. Открывал учебники по английской литературе. И обладал достаточным критическим мышлением, чтоб не причислять свои к таковым. — Мать говорила, что гордится тобой. Хочешь знать, что скажу я? — Кивок. — Не стоит бросать начатое дело, если на первых порах не получилось достичь ошеломляющего результата. И я сейчас не только про поэзию. В своей расслабленной позе со скрещенными ногами и с размеренным голосом француз выглядит чëртовым философом, юным мудрецом, познавшим все грани бытия. — И что это значит? — Хочу посмотреть, как ты тренируешь Мадам. — Ты говорил, что это очень глупо, — Рахим выдерживает аргумент с заломленной бровью, но у Гроффа припасён ещё один. — И что ты больше любишь кошек. — В последнее время я склонен менять своё мнение. Даже если оно было категоричным. Как насчёт завтрашнего вечера? Лицо Адама озаряет удивление, и тот наконец улыбается. По-настоящему. Довольно и искренне. Как не улыбался уже очень давно.
