Уроки стихосложения

      Полы Мурдэйла давно не знали такого пристального внимания от кого-либо, кроме местных уборщиц, но Адам пялится на них так, будто старается запомнить каждую мелочь. Пока тот бредёт по коридору, взгляду предстают несколько десятков пар разных ног. Тёмные лаковые ботинки, туфли с ремешками вокруг щиколотки, грубые военные берцы и белые кроссовки с алой полосой — сгодится что угодно, лишь бы не аляповатые кеды в сочетании с пёстрыми носками. Проклятые кеды, хозяина которых Адам так и не смог проклянуть, хотя время от времени охуеть как хотелось.              — Чёрт, — погрузившись в себя, Грофф упускает момент столкновения, решаясь поднять голову, лишь удостоверившись, что обувь и ноги в ней явно принадлежат девушке.       — Прости. Я заходила вчера в районе семи, — в голосе мелькает взволнованность, — Но твоя мать ответила, что ты ушёл. Я подумала, что ты у Эрика, и не стала...       — Мы с Эриком теперь вряд ли... появимся вместе, — признание даётся Гроффу тяжеловато, и тот едва слышно вздыхает, когда Ола, привстав на цыпочки, порывисто его обнимает. Эта внезапная вспышка нежности согревает и как-то успокаивает, хоть и рождает в коридоре небольшой затор, заставляя поток учеников, спешащих на занятия, огибать их двоих по кривой дуге. Адам слишком слабо преуспел в социальных контактах и потому понятия не имеет, куда девать руки, когда обнимаешь чужую девушку и свою подругу.       Парня некому было приучать к культуре тактильных коммуникаций. Мать редко позволяла себе проявления чувств в присутствии отца, а тот, в свою очередь, никогда не стремился ободряюще похлопать сына по плечу или взъерошить ему волосы. Любовь, понимание, отцовская гордость были у Гроффа-старшего в дефиците, да и те он без остатка отдавал дочери, подчас будто забывая, что у него больше одного ребёнка. Всё, что оставалось Адаму, терпеть облачённые в слова упрёки и холод, от которого всё внутри скручивалось в тугую спираль отчуждения и немой злости. Эта злость раздирала, бесила до ноющих костяшек, принуждая выпускать пар самыми примитивными методами. Хоть и самыми доступными. Адам сам раскатывал себе горку, ведущую на дно, в царство разрушения и всеобщего порицания. Последние несколько месяцев показали, что жизнь без деструктива возможна. Грофф менялся. Становился открытым к эмоциям, чутким и чувствующим. И, если задуматься, Ола Ниман когда-то сыграла в этом становлении довольно значимую роль.       — Забыла телефон у Лили, не смогла написать.       — Я в порядке. Уже в порядке, — Адам аккуратно касается девичьей спины чуть выше лопатки, прижимая в ответном дружеском порыве. — За мной было кому присмотреть. Если это тебя успокоит.       — Более чем, — у подруги Адама хватает такта не устраивать допрос прямо перед уроком, за что тот ей бесконечно благодарен. Он первым решает разорвать объятия, но прежде чем скрыться за дверью с именем мистера Хэндрикса, выгравированном на серой табличке, бросает девушке последнюю фразу:       — Прости. Мне жаль, что мы стали общаться реже. Я слишком увлёкся Эриком, — а Ола Лили. В этой схватке у них твёрдое «1:1», типичный счёт для по уши влюблённых подростков, порой забывающих, что миру необязательно крутиться вокруг единственного человека. Ниман кивает, тепло улыбаясь. И в этой улыбке Грофф видит надежду, что теперь-то всё непременно наладится.

***

      С тех пор, как Морин разбежалась с любовником, дом Гроффов какое-то время не принимал гостей. Но мать справляется с разрывом куда проще, чем Адам с потерей Эрика. Будто эта связь совсем ничего для неё не значила. Иногда Грофф-младший даже завидует: умению Морин адаптироваться и не циклиться на том, что ушло. Но в то же время искренне за неё рад. Всё же двое несчастных людей под одной крышей — это уже слишком. Парень, как может, подбирает ментальные сопли и старается занять хоть чем-то руки и голову. На помощь приходят собачьи дрессировки и попытки подтянуть успеваемость. Последние стабильно выходят отвратно, что тоже не добавляет хорошего настроения, но зато в такие моменты мать выглядит особенно посвежевшей на его фоне. Одухотворённой и какой-то загадочной. Адам не большой знаток женской психологии, но есть основания думать, что та, вынырнув из одной интрижки, благополучно ввязалась в другую. Которая пленила её куда сильнее предыдущей. На правах понимающего сына парень принимает позицию ленивого невмешательства, уверяя себя, что ему плевать, где и с кем Морин проводит вечера. Но это не так. После своих недавних откровений было бы приятно сознавать, что и мать тоже не держит от него тайн. Раз уж некто, чьё имя Адаму до сих пор не известно, отнимает у них совместный просмотр вечерних ТВ-шоу. А покушаться на Кардашьянов — это святое. Тем более, когда их «тайный приёмный брат» водит дружбу с сыном твоей пассии.       — Куда ты смотришь? — Адам стоит посреди лужайки с Мадам на руках, пытаясь удержаться от того, чтоб шутливо закатить глаза. Парню и поворачиваться не стоит, чтобы понять, что происходит у него за спиной. Морин остаётся до смешного постоянной в своей привычке подглядывать в окно. И теперь держит Рахима под прицелом из «занавесочного укрытия», будто забывая, что тюль — вовсе не тонированные стёкла авто, а потому имеет свойство просвечивать с обоих сторон.       Рука Рахима взлетает вверх, и тот расплывается в улыбке, коротко помахав фигуре в окне. Морин неловко машет в ответ и, рассекреченная, исчезает как раз в тот самый момент, когда Адам ловит её взглядом.       — Она милая, — заключает француз, а Мадам звонко тявкает. То ли соглашаясь, то ли стараясь перетянуть внимание на себя.       — Беспокоится за меня, — поясняет Грофф, прежде чем опустить собачку на землю и достать мешочек с лакомствами. Он прочно обосновался в кармане куртки с тех самых пор, как парень осознал, что учить командам животных у него получается лучше всего. Его, Адама Гроффа, учить куда проблематичнее, но мисс Сэндс не оставляет попыток. И даже не смотрит как на придурка, когда тот приносит сочинения с ошибками в каждой строке. Мэйв Уайли написала бы лучше: она цитирует классиков, ссылается на события прошлого и точно знает сколько «с» в слове «дрессировка», хотя, в отличие от парня, не уделяет возне с собаками большую часть свободного времени. В любом случае, Адам решил для себя точно: никаких больше купленных эссе. Даже если свои выходят из рук вон плохо.       — Неужели я выгляжу так опасно? — Рахим пытается шутить, но собеседник остаётся серьёзен.       — Не в этом дело. Я сказал ей про Эрика. И признался, что гей. Теперь она думает, что я травмированный подросток с депрессией, — Морин может быть нелепой с её тактикой неумелого ниндзя, но мать понять можно. Сейчас ей куда безопаснее «переживать со стороны», чем спугнуть сына излишним напором, к которому тот после стольких лет холодной отстранённости окажется банально не готов.       — Грустить после расставания нормально. Неважно, тинейджеру или взрослому. Это значит лишь то, что твои чувства были сильны.       Рахиму довериться просто: он пережил то же самое, просто раньше и при других обстоятельствах. И он живое подтверждение тому, что жизнь без Эффионга всё так же может быть полна красок.       С потерей каждый справлялся по-своему. Француз изливал горечь в стихах: они ложились на бумагу, резкие, как боль после содранного нарыва, и горькие. Он вместил в них весь гнев, обиду и пренебрежение к сопернику, который, как казалось тогда, уступал ему во всём. Рахим ошибался. В числе достоинств Гроффа оказались даже те, какими был обделён француз. Адам умел прощать. И мириться с чужим выбором. А ещё рос над собой. Мурдэйл помнил Адама совсем другим. Простоватым задирой, невежественным и порой безответственным. Пребывающим либо в дурном настроении, либо в сносном, но за поиском тех, до кого можно доебаться. Было бы легче остаться таким, застыв как мошка в янтарной капле. Смирившись, наконец, и с презрением отца, и с членством в рядах недоумков, ровно как и с прочими налепленными обществом ярлыками. Но Грофф менялся. Терпеливо и неустанно, с тем же усердием, с каким воспитывал покорность в Мадам. Которая сейчас уселась в траву в ожидании, когда хозяин приступит к тренировке.       — Мадам, — окликает Грофф, и собака, встрепенувшись при звуках своего имени, мигом подскакивает на лужайке, — Поклон.              Адам знает, что спешит. На отработку приёма стоило выделить чуть больше времени. Потому что его крошка, хоть и безмерно талантлива, явно не готова к выступлению с новой программой ради единственного зрителя. Ещё в минувший вторник они битый час боролись над ошибкой выполнения команды. Мадам не хотела демонстрировать каноничный прогиб в холке, пытаясь дотянуться до ладони с лакомством привычным образом. Собака сучила задними лапами, рвалась подойти и забрать корм. Адам пыхтел рядом: сгорбленный, в полуприсяде, с коленом, окрашенным в цвет травы. Одна рука поддерживает живот для фиксации задних лап, вторая — приставлена к морде, подбородок давит на холку, заставляя прижаться к земле. Увидь кто со стороны, принял бы, вероятно, за новую форму насилия над животными. Или бы наградил очередным званием «того ещё еблана» — Адаму не привыкать.       Было глупо козырять сейчас тем, что не успел отработать. За пару секунд Грофф успевает нервно одёрнуть ворот куртки и расстроиться, но на третьей Мадам, будто сделав заминку для накала страстей, всё же припадает грудью к земле, положив перед собой передние лапы и приподняв заднюю часть. Адам улыбается, тоже запоздало и как-то бегло, отправляя мясной шарик Мадам в рот. А Рахим хлопает, словно зритель на настоящем смотре талантов.       Дальше дело идёт по накатанной. Гордое «умница» перемежается с выполнением базовых команд. В перерывах между «голос» и «лежать» Мадам успевает сбегать за резиновым мячиком, бросить его у ног хозяина, проползти полметра на брюхе и обойти кольцом француза. К концу шоу скептицизм Рахима рассеивается без следа. Тот смотрит жадно и вдумчиво, вникая в мир Гроффа с его восторгами и ценностями, как вникал бы в смысл текстов Борхеса.       — Ты первый, кому мы показали поклон, — доверительно сообщает Грофф, довольно кивая в сторону Мадам и признавая за ней лавры звезды сегодняшнего вечера.       Рахиму стоит отметить: Адам весьма хорош. Тот сдержан в признании своих талантов, но оттого и более мил. Грофф не из тех парней, кого балует жизнь, но даже после предательства бывшего он воспитывает в себе способность доверять и доверяться. Которыми француз просто не может пренебречь.       — В таком случае, мне стоит позвать вас обоих к себе в качестве благодарности. Красочных шоу не обещаю, но над досугом мы подумаем вместе. Идёт?       Мадам снова подаёт голос, радостно тявкая. А Грофф, прижав собачку к своей неизменной куртке, слишком серьёзно кивает, будто думая о чём-то своём, пока мысли Рахима сконцентрированы на единственной вопросе: как спрятать листовку «Midgeville County Dog Trials», пока Адам не спалил, что тот всё это время хранил её на своей прикроватной тумбе.