Пролог
10 октября 2021 г., 19:53
Умирать оказалось нестрашно. Побочная реакция, когда смиряешься с липким чувством необходимости: Джеймс последним вздохом ощутил, как неровная древесина вошла под грудь — тяжело и дурно — и мир вдруг выцвел до закономерной черноты.
Никакой закономерности в том, чтобы очнуться после этого в сплошь деревянной тёмной лачуге, не было. Он бы даже сказал, что была, напротив, некая иррациональность — в том, чтобы вообще очнуться, когда твои внутренности пробили тридцатью семью дюймами дрянного копьевидного палубного отломка — но вдруг обнаружил, что говорить не в состоянии. Получилось лишь с сухим рвущимся звуком разлепить губы и скрипло выдохнуть.
На удивление, тут же послышалось ответное шевеление извне. Тёмный тканевый полог вдруг отвели в сторону уверенные руки и рассеяный свет свечей перетёк из остальной части комнаты в тот угол, где ощущал себя Джеймс. Глазам стало невыносимо. Хоть занавесь и продолжала отбрасывать тень на лицо, явным жестом сострадания оставленная так нарочно, всё равно ощутились дорожки рефлекторных слёз, прокатившихся по вискам, и утробная боль в глазницах. А потом Джим услышал женский голос с твёрдым неопределяемым акцентом.
— Ну здравствуй. Л’ежи и встат даже не пытайся. С’лушай меня.
От голоса исходила глубинная словно бы и нечеловеческая сила и при этом бархатная озороватость. Джеймс, как потребовали, вслушался — не посмел бы не. Он не видел её, и даже не слишком осознавал, но чувствовал на уровнях куда более тонких чем тело или мысль: от таких женщин не отмахиваются.
— Ты умер, мой милый. — Голос стал мягче и доверительнее, шуршание множества подолов и ритмичные деревянные на слух побрякивания выдали приближение незнакомки. Норрингтон напрягся. — Я с’могла это исправит.
Не то чтобы первая часть сказанного стала новостью, но услышать об этом вот так безусловно, походя, со стороны, оказалось до равнодушного непонятно. Вовек людям не осознать гибель свою как и не поверить, что с ними может случится что-то столько плохое. Вторая же фраза одновременно и объяснила многое, и озадачила крепче. Исправить смерть это… возможно, конечно, в их шалом нелогичном мире, но, кажется, могло коснуться никак не его, только не Джеймса. За не такую, выходит, длинную как хотелось бы жизнь исправления несли в себе лишь тошнотворно-назидательную пользу. Мальчишечье разгильдяйство на удобную покладистость — в отцовском доме, юношескую мечтательность на высокие амбиции — в академии, да буйню волю на жёсткую субординацию — на службе. Золотой мальчик-карьерист. Воплощение успеха в мире человеческих условностей. Скучная судьбёнка в общем балансе мироздания. Нет, у таких как он жизнь определённо не обменная валюта — скорее разменная монета, этот урок он унёс с Летучего Голландца вместе с куском плесневелой заточенной болванки меж рёбер.
Тело всё ещё не ощущалось вовсе, оставлена была лишь крохотная радость чувствовать пряные травяные запахи да резь не привыкших к свету глаз. В общем абсолютно инертном бульоне разума обозначались какие-то механизмы непреднамеренного мышления, лоскутков прежизненной памяти, обрывков старых истин — и снова тонули.
— Сейчас ты не чувствуеш боли и это тоже моя зас’луга, но рана никуда не делас…
От нового знания, что неощущаемо в теле всё ещё была сквозная дыра, стало до тошноты не по себе, незамеченная до этого слабость мокро и холодно лизнула затылок.
— …Поэтому ты будешь лежат тут с’мирно и не добавлят мне работы. Ид’ёт?
И он вдруг включился. Слепая благодарность заспорила с манией контроля, Джеймс всё ещё не знал, в каких обстоятельствах находится и насколько враждебен мир вокруг, и беспомощность, личное табу последних двадцати лет, привычно обожгло сознание. Не идёт. Пора было разбираться.
Первой бросилась в глаза расхристанная высушенная летучая мышь на противоположной стене у изножья. Пока ещё мутная, как и весь мир. Второй — тугая перевязь в бурых кровавых разводах поперёк собственного торса. Третьей — женщина, что уговаривала Джеймса минуту назад не усложнять ей процесс врачевания почти как ребёнка. Он уставился на неё из-под болезненного излома бровей. Заворожённо. Темнокожая, гибкая, как ивовый прут и такая очевидно опасная, она стояла чуть поодаль, и подведённые сурьмой глаза на расстоянии казались кукольными. На фоне лохмотьев, что носились ей как платьем, с трудом угадывалось буйство языческих украшений, грязные чёрные волосы, заплетёные в тугие жгуты ниспадали до пояса.
— Где… я? — собственный голос испугал, зазвучал задушено, под стать вернувшемуся от праотцов. — Вы кто?
Женщина улыбнулась как-то снисходительно, обнажая чёрные зубы, а Джеймсу захотелось подавиться своим вопросом в ту же секунду, лишь бы никогда не получать ответа.
— Ну вот смотри, это ведьма, которая вернула тебя с того света, — слишком знакомая фигура прямиком из ночных кошмаров выросла рядом с упомянутой ведьмой, и Норрингтон обречённо закатил глаза, — а это пират, который вытащил тебя с вражеского корабля. — Джек Воробей в привычной театральной манере козырнул из-под треуголки. — Повесишь нас сразу или сначала зачитаешь приговор?
