Об импульсивных решениях и доме над рекой

Понимание, что он спит, не помогало Джеймсу проснуться. Он нёсся сквозь зеркальные дворцовые анфилады своей памяти и видел, как по обе руки за обратными сторонам стёкол поднимались штормовые волны. Солёная вода билась в амальгаму и меж стыков сочились струи ледяной воды, а он всё шёл, клянясь себе, что не остановится рассматривать детали на милость своего кошмара. Что там во взрывающейся ветром воющей темноте Джеймс и так знал — смерть. Страшные сны не мучили его с прошлой жизни, будто всё отживше-человеческое настигало его тем самым штормовым нагоном, прижимистом ветром только сейчас. Но гибельные воды Триполи он узнал бы хоть тут же ему, не просыпаясь, умереть снова и встать из гроба второй раз. Жемчужина крутила кормой невдалеке, тоже стеная от натиска стихии. Безумец у штурвала вёл её в сердце урагана, корабль трещал рёбрами шпангоута, но покорно плыл, и было в этой верности снастей и твердости рулевого пера что-то отчаянное. Что-то, что подстёгивало и Джеймса устремить Перехватчик вослед. Если Жемчужина проскочит, то и они смогут, он сам всё сможет, что может проклятый Джек Воробей. Одним моментом он обнаружил себя на знакомом мостике в своей безупречной коммандорской форме и понял, как глупо попался. Дворцовые тоннели залов остались в другом куске сознания. Теперь волны ревели живыми чудовищами и в подзорную трубу он выцеливал спину Воробья, надеясь поразить морское отродье своим взглядом как свинцом. Корабли уверенно шли на сближение. Нет. Что-то не то. Однажды пережитый сюжет вдруг преломляет ход и Джек плавно — во имя всех святых, слишком плавно для этой ураганной качки — поворачивается к Джеймсу. Его густо-подведённые чёрные глаза кажутся двумя провалами в никуда и лицо пересекает безобразная улыбка, словно расчерченная саблей от уха до уха. Вода становится густой и чёрной как смола, корабли словно вязнут. Джеймс отнимает трубу с заходящимся сердцем и видит, что его Перехватчик превращен в груду хлама и щепы, и обветшалые паруса стелются книзу как изодраная плоть. Его подняли со дна. Через перила переброшены простыни водорослей, пробоины в палубах обжили раковины, грот-мачта истыкана полипами, что режься. Палуба пуста. Ветер — сбивающий с ног и безумный. Джеймс снова смотрит вдаль. За перилами Жемчужины появляются фигуры — прямы как столбы и почти прозрачны, в мундирах офицеров британского флота. Джек улыбается, обнажив оба ряда зубов до самых дёсен, его вид заставляет пропустить пару вдохов от ужаса, но Джеймс смотрит. Смотрит на своих подчинённых на палубе вражеского корабля, что пошли ко дну в ту ночь, когда он ослеплённый этим мстительным азартом поклялся пойти за Воробьём хоть в библейский ад. На него в ответ смотрят безглазые трупно-белые когда-то юные парни, пленённые первыми выходами в море, и матёрые морские волки, которые пережили не один шторм, и сыны аристократских семей, кого ждали дома как достойных наследников, и низкосословные юнги, что удостоились чести плавать под штнадартом Королевского Величества и лично его, командора Норрингтона руководством. Его хорошие ребята, отлаженная команда, его Хорнби, Вуд, Кавендиш, Виндзор. Его мёртвые души, его навсегдашняя кровь на руках. Команда зловеще неподвижна, но все, как один, поднимают руку, указуя на Джека. Он всегда уходит. А ты остаёшься. Он забрал нас с собой. Ты всегда остаёшься. «А из-за тебя не гибли?» Ветер налетает шквально. Командор Норрингтон, непонятно кому, приказывает открыть огонь, но пушки молчат и это подламывает колени. Всё не должно было закончиться так, но оно, чёрт, заканчивается. Чёрный корабль, увозящий его мертвецов, протискивается между лезвиями ветров на гребне попутных вод как благословлённый самим дьяволом и растворяется в тумане, а вместо него возникает гигантская волна, несущаяся на одинокого Джеймса на Перехватчике, и в этот раз он молится уйти вместе с ним, навсегда разлиться морской гнилью. Сильный боковой ветер кренит судно, грозя увести в оверкиль, бой волны приходится в правый борт, и не надо быть талантливым моряком, чтобы понять, что грядущая стена воды навсегда поглотит почти опрокинутый корабль из сна, повторяя жизнь. За секунду до обрушения этой силы Джеймс чувствует не пойми откуда взявшийся запах эвкалипта и ждёт как милосердия, когда море навсегда лишит его возможности дышать.

***

Он подорвался на постели без единого звука, но мокрый и задыхающийся, будто в действительности был окачен волной. Зашарил в поисках… чего-то. Шпаги? Компаса? Сел окончательно, когда обнаружил под рукой лишь свою холщовую лежанку; сшивая вместе две реальности и ровняя загнанные вдохи-выдохи. С кровати просматривалось светлеющее небо, значит, уже начало шестого. Голова ныла, рана жглась. Джеймс сломано рухнул обратно. Он был живой, и это была худшая новость за сегодня. Силуэты кошмара восставали перед глазами против его воли и всё внутри него сдавалось прямо сейчас. Воробей. Опять Воробей. Во сне и наяву, в жизни и после смерти. Вчера, сегодня, годы назад, в самом глубоком детстве, всегда. Всегда поганый Воробей, невыносимо. Его демонический образ из сна темнел пятнами в углах комнаты, выбивая дух. В коленях холодело от игры воображения. Хоть бы найти силы выдрать один вид его из своего зрения вместе с глазами. Джеймс затрясся. Полыхнул как подожгли. Тошно до сблёва. Сколько, нахуй, можно? Всю жизнь изломал, после — с того света вытащил, не церемонясь. Даже не спросив. Чтобы что? В издёвку? Посмотреть, как ему, Норрингтону, теперь дальше гнить, но уже заживо? Как неделикатно. Никогда не стремился умереть прежде, но сейчас ощущал смерть, как нечто отнятое и за эту кражу захотелось свести счёты… Что он делает? Живёт против воли по прихоти поганого пирата, грязной нежити, вора, что присвоил себе последнее — право не быть. Мародёр, что не побрезговал и могилой. От скуки, твою мать. Тело ощущалось чужим, трупным. Из своего же тела хотелось прорвать лаз и выйти прочь. Джек чёртов Воробей! Как ты посмел, кто дал тебе такое разрешение? Сшивать это мясо воедино, заставлять его чувствовать? Разум вспомнил былое. Кожа — вчерашнее. Мерзость от самого себя встала желчью в горле, душил эвкалиптовый запах от пропитавшейся подушки. Отзываясь на этот запах, быстро зажгло там, где вечером будто клеймил собой пират. Сукин сын. Джеймс задыхался. Эти скользкие пальцы на шее. В волосах. Внутри его раны, пока он в отключке. Хуже взятия силой. И отзывался ведь, сам же… Он снова вскочил и на этот раз почувствовал как прилипла рубашка к спине холодной второй кожей. Поганое масло. Вчера позволил себе попустительство — сегодня гадливо. Постель была как пропитавшиеся бинты и сам он весь был как очередной ведьмин экспонат в стекле, залитый эфиром и спиртом. Как ящерица, которой остановили разложение. Поёжился от звука отлипающей ткани, и всё мерещились сквозь эту липкость фантомные горячие касания. Чувствовал себя не просто грязным, блять, неотскоблимо грязным! Только если лоскутами срезать. Только если в просоленной воде топить заново. Ко всем морским бесам, разнежился вчера как портовая девка под руками — кого! — несостоявшегося висельника. Отец, будь он жив, самого бы подвесил на рее… — Смерт' тебе не даёт покоя, я гляжу. Дважды выррван из её лап, дважды рвёш’са обратно. После болезненного пробуждения тихое появление Тиа Дальмы второй раз довело до пульсирующего испуга. Джеймс дёрнулся и не сдержался. — О, Господь!.. Ну или… кому вы там служите. Ведьма не двинулась с места, но низко расхохоталась, явно найдя это уточнение очаровательным. — Себе, милый. Стоило догадаться. Норрингтон шумно и больно выгнал весь воздух из лёгких, чтобы взять себя в руки. Развернулся на голос вторжения и защурился, выискивая в утренних потёмках силуэт. Её было и видно и нет, она смешивалась аккурат, как в черноте штормовой ночи в упор не видишь вздыбившейся волны. Унизительно для моряка. Позже ровно на столько секунд, чтобы быть фатальным. Что ж. — Где… Воробей? — Спросил (и самое имя встало поперёк глотки), чтобы только знать, как с ним не пересечься. Оскорблённый дух ещё жжёгся под рёбрами. Не сегодня. Увидит — точно попытается убить. — Марод’орствует в моих чуланах. Ищ’щет ром. — Так вы всё знаете? Как он обкрадывает вас. К чему он сейчас завязал в темноте этот диалог с язычницей, Джеймс не знал, он вообще ничего не знал. Его мутило, перед глазами всё ещё вставали на дыбы доски и мачты, перегрызаемые стихией, а он смотрел невидяще, и Джек Воробей продолжал вытягивать из него жилы даже посмертно, даже из другой части дома, одним фактом своего наглого бесцеремонного существа. — Все ждёш' для него справедливой участи, Жжеймс? — Всегда буду ждать. В тишине лачуги фразы рождались нерезонансно, с отзвуком сыплющихся жемчужных бусинок — сухо и нежно. Стаккато. Пауза. Джеймс считал собственный пульс в горле. Он захлёбывался своей исступлённой яростью, но больше не видел ей выхода, и внутренняя надсада с удвоенной скоростью погнала мысли. Джек Воробей. Ад был персонифицирован и крайне изощрён, носил поганые побрякушки. Отзывался на имя в четыре буквы. Продал ему вчера заботу? Инвентаризировал имущество. Джек Воробей скучал, переворовав последнее в доме, переслонявшись по всем углам и в итоге сам себе предложил развлечение. Знал, что больно влезает в последнее место, где его ждут, и был счастлив этому. «Насколько глубоко я могу запустить пальцы в вашу душу, Адмирал, прежде чем вы огрызнётесь?» Джеймс не огрызнулся. И жрал себя за это заживо. — Чуствуеш' ли ты себя обманутым когда не можеш' поймать ветер в руку? Или может желаеш' его повесить когда он, проказничая, сбивает твою тръеуголку? — К чему эти вопросы? — Ты и сам знаеш'. — Я знаю, что мы говорим о человеке. Не о какой-то… неизбежности. Тиа Дальма наконец стала видима — вышла вперёд в мерцающий квадратик утреннего света, улыбнулась. Тяжело и диковинно уронила голову набок, как верёвочная марионетка, будто её телом управляет не она сама, а кто-то незримый и много больше. Её причёской сегодня была жуткая пародия на ту сложную архитектуру, что он видел у высокородных дам в бальных залах Ямайки. Собранный высокий узел из жгутов венчал её голову, но было полон не привычного жемчуга и атласа, а, как водится, бусинок, пёрышек, ниточек. Ведьма превратила символ статуса его мира в склад трофеев — своего, просто чтобы было функционально. Кошмар, где он с обратной стороны зеркального стекла своей жизни, продолжался. И всё его обиталище под крышей сейчас затапливалось хозяйкой. — Милый. Вы, люди — самая бол’шáя неизбеж’ност'. Особенно друг другу. Всё, с концами. Воздух стал водой, а Джеймс стал неважен. Нутро ещё ярилось, а толку? Если шипящий плюющийся каганец накрывает вся водная толщь океана, его право одно — задохнуться. — Пусть так. Безусловно, эта странная тяжёлая ворожба была приятнее, чем недавняя готовность во что бы то ни стало выпростаться из самого себя. Но чувство будто он очухался после того, как в беспамятстве отхлестнул себе палец, заставляло ёжиться… и истекать кровью. Он переключился на хождение ведьмы по комнате, на то, как она деловито жгла свечи, рассыпала на полу какие-то камушки-косточки; на её занятые новой посудой с лечением тёмные руки — это бытовое насилие реальностью — и не мог отмасштабировать свои эмоции. Только что были смерть, вина и предательство от собственного тела, а теперь что? Плошки, травы, тазик с мылом. — Задавай свой вопрос. Отсюда слишу. — У вас не будет на него ответа. — Как знат', не попробовав. — О, избавьте. Она села к нему на постель, не то что бы на почтительном расстоянии, и заглянула в глаза так игриво-требовательно, что захотелось выпрямиться, как на построении. Джеймс отклонился, не сводя с бесовки глаз. — Дж’ек — причина вс’ех твоих муч’ений. Гадаеш, почему подпускаеш' его так бл’изко, мм? Скорбиш', что утратил свой внутренний кодекс. — Откуда вы… — Как ты ждёш' правды от своего сердца сейчас, когда я едва прихватила твой дух к остывш’ей плоти парой стежжков? Злиш’ся на себя, што врагом не стал сразу, хотя ещё даже не жив в полной мере. Не буд' дураком. Что на такое ответить, не нашлось. Джеймс буркнул. — Я всегда ему враг. — Скорее себе. Ложис'. Он покорился, чувствуя себя ребёнком, но не переча. Его лечебные процедуры не менялись изо дня в день, и представляли собой удовольствие ниже среднего, оставляя после себя тело ныть, а душу метаться. Что с ним ведьма делала, оставалось загадочно-страшным. И, Бог свидетель, помогало. Ничего из первых дней своего воскрешения Джеймс толком не помнил, должно быть — потому что бился в горячечном бреду и вставал дугой от боли. И потому что ему явно выпаивали лауданум, итогом чего стали в памяти плохо пропечатанные фрагменты дальнейшего отказа от него — судороги, слабость, мучительные гуляющие боли, душащее желание бежать неизвестно куда. Сейчас, по прошествии времени, он тоже был под чем-то, но не в пример слабее опиумной настойки, мозги при должном усилии собирались в кучу (при ещё более усердном — выключались) и боль, тупая ноющая ковыряющая тяжёлая боль теперь постоянно завывала в нём под руку. А еще мир виделся каким-то замедленным и будто слишком ярким. Но привыкнуть можно. Хуже — дальше. Основным лекарством была желтовато-бурая грязная жидкость, что почти не просвечивала в стекле. На вкус — могильная земля с раствором сахара. Джеймс цедил её каждый день мелкими вяжущими глотками, после чего часами ещё стоял во рту невыносимый металлический вкус сырости да немилосердно тошнило. Сложно сказать, от него или белены, или кровопотери, или голода крыло слабостью, но лечение напоминало скорее страшное отравление, и казалось бы мракобесием, если бы не одно но — Джеймс жил. Весомое, признаться, «но». С подобным ранением, даже попади он в главный госпиталь — в больницу Святого Варфоломея в столице, он бы умер от гнилокровия через несколько дней, это и без докторской грамоты было ясно. А здесь счёт его странной новой жизни шёл уже на недели. Иноверка-дикарка знала что-то, чего не знала прогрессивная медицина его Короны, и за родную Британию делалось неуютно-обидно. Но настоящий кошмар начинался сейчас. Тонкие гибкие пальцы с чёрными полумесяцами ногтей сняли его бинты с таким энтузиазмом, будто Джеймс — подарок на Рождество, а не рваное вместилище уставшей души. Бинты, которые, если чуть менее громко, просто вываренная парусина в длинных лоскутах, накладывались поверх хитрого изыскания — раны на шнуровке. По разные стороны от дыры в животе были приклеены на сок каучукового дерева две полоски козьей кожи, и между ними виднелась нитяная стяжка. Ведьма оставила для себя доступ к ране, которую расширяла в первый день, чтобы подлезть к пробитым органам — судя по тому, как круглый прокол стал длинный узкий разрез длиной в добрую ладонь. Синюшные края своей плоти Джеймс наблюдал отстранённо и тупо, будто атлас по анатомии, а не личную боль. Это всё такой абсурд. — Терпи сейтчас. — Она развязала нить, и рана разошлась в стороны. Каждый день в этот миг Джеймс хотел лишь одного, чтобы его не трогали, чтобы эта не в меру ведающая костоправка не тревожила мясо, что поджило и успокоилось за ночь, но где там! Каждый новый день она вынимала из раны чёрную влажную пасту пахнущую мёдом и щепой, которую закладывала вчера наживую, чтобы промыть и заложить новую, и честно, чёрт знает, что по итогу, «в» или «из» ощущалось легче. Она занялась тем же и сегодня, конечно. Джеймс весь подобрался. Свистящий вдох сквозь сжатые зубы и влажные глаза; зажать незаметно в руке кусок своего покрывала — всё, что он себе позволял в этот момент. На большее не расщедривалась офицерская гордость. Пискнуть — умереть. — Что это хоть? — Прохрипел вопрос впервые за это время, просто чтобы отвлечь мозг новой информацией, потому что сегодня — сегодня отчего-то было хуже, чем обычно. Ах, ну да, вчерашняя прогулка. — Агуакатэ, мёд, древесная зола, чистая сажжа. Тело отвечает водой на любую бреш', но это грязная вода. Зола её вытягивает. Сажжа даёт дышат'. Жир и мёд оставляют телу влагу. Плоти нельзя давать гнит' и иссушшат’ся. — Чудес-с-с… нх. За изьятием шла промывка крепко-солёной водой, на этом этапе силы покидали почти полностью, вполне могло начать трясти. Голое мясо отзывалось на соль известно чем. Но ведьма вдруг остановила экзекуцию. — Я вижу следы усилия, Жжеймс. На твоих жилах, надорванной кож’е. Я не разрешала поднимат’ся, ты помниш'? — Метнула на него быстрый свирепый взгляд. — Забылся, раз твоя бол' укрощщена? Слова Тиа Дальмы об укрощенной боли были почти издевательскими сейчас, когда её пальцы были в нём на глубину в две фаланги, а Джим почти плакал, но в целом, он не отбивался от справедливых претензий. — Я… да. Уже пожалел… об этом с утра. — Беспеч’ност' достойная Дж’ека. Бол’ше никаких послаблений разуму, ты будеш' без трав, унимающих телесные муки. Тебе надо знат', как ты слаб. Боли станут ест’ественным сдерживанием. Хуже некуда. Разъятое мясо пульсировало, в носу щипало. Почему-то разум опять подытожил ситуацию помянутым Воробьём: всё он виноват. Если бы не его вонючие прихоти, Джеймсу сейчас не пришлось бы всё это переживать. Сам бы полежал под руками этой чертовки, умник! Картинка, как пират скрёбся бы на его месте от обжигающей боли, дало небольшое облегчение душе. Ведьма продолжила. Пролила в его нутро той самой грязно-бурой воды, которую Джеймс сначала стойко выпивал, затем меняла то, что она называла фитиль — ещё один узкий лоскут пеньки, который она прокладывала по стенке раны и всегда оставляла конец торчать снаружи. Зачем-то. Остальные манипуляции уже не ощущались как-то особенно плохо, не после соли. Чувствительность всей левой подрёберной области к этому момент падала. Когда его запаковывали в обратной последовательности — паста, стяжка, бинт — он вполне мог забыться и просто лежать, бестолково дыша рыбой, выброшенной на берег.

***

Разводы тумана стелились прямо по полу лачужки, покорные той просто правде, что дом есть часть леса. Утро мягко втекало в щели и окна. Тиа Дальма сидела тут же, в круге догорающих свечей, ревизируя кусочки сухих крабьих панцирей, и бросала на Джеймса острые хитрые взгляды — то, к чему он так и не смог привыкнуть, манера общения, близкая к волнующей черте кокетства, но безо всякой настоящести жестов. Такова, видать, лицедейская природа ведьм. Он отстранённо разглядывал её из своего угла. Та ещё невыясненная переменная. Только что вынула из него последнюю душу, но так и не смутила дух. Её гордые голые плечи, бесовские ожерелья, идолопоклоническая роспись на лице и кошачья манерность нехристианской женщины — он знал, всё в ней должно его отвращать, но внутренний судья оставался невозмутим. Будто все факты виновности неоспоримы, а тот лишь заканчивает заседание и уходит, мол, оправдана, пока не сказано иное. Природы этой приязни Джеймс не понимал, просто тихо отдыхал в присутствии хотя бы одной из двух соседствующих с ним душ, от которой не дерёт внутренними противоречиями до нового истекания кровью. Воробей куда-то с концами провалился, если судить по тишине в доме. И хвала Богу. — Унялся? — Что бы это ни значило. — Тогда садис'. Пора смыт' с тебя болезн'. Твоё тело помнит дно, а мне нужжно, штобы оно вспомнило берег. Эти команды: «ложись, садись»… Норрингтон хмыкнул, не меняя выражения смертельно уставшего лица. И сел. — Слушаюсь. Мэм. День продолжался и шёл за трое. Перед ним поставили колченогий низенький табурет, на который с тяжёлым всплеском грохнули таз, и по одному только звуку было как-то понятно, что вода в нём ледянющая. Плевать. После перевязки Джеймс ещё не успел влезть в свою грязную рубаху, так что спереди на его голые острые плечи ведьма накинула очередной кусок парусины (здесь где-то кладбище кораблей или что происходит вообще?), и дальше от него, видимо, ожидалось, что он упрётся ногами в пол, поставит локти на колени, нагнётся над тазом, перебросив волосы вперёд, и позволит себя вымыть. В теории выполнимо, на практике скрученный торс с дырой в центре — звучало неважно. Но он знал, что это самый простой выход из ситуации. Ему озвучивали инвентаризацию потерь, когда он ещё и слушать был не в состоянии: пробита диафрагма, задета печень. Второй иссекли повреждения, первую зашили серебряной иглой и кетгутом, так что до конца жизни ему теперь ощущать этот бóльный тяж от шрама на дне вдоха. Если встанет прямо — вода зальёт перевязь, если отклонится назад — с ощущением ни много ни мало дыбы разорвёт от натяжения все швы. Остаётся наклониться вперёд и мелко частить вздохи. — Всё просчитал? Умирал, небос', тоже с градштоком в руках? — С гадлеевым квадрантом. — Зубоскал. — Она растянулась в улыбке, слова почти мурчала. — Понимаю, что же малыш Дж’еки не смог пройти мимо. Потому что стервятник и гороховый шут, тоже мне загадка. — Прошу, давайте с этим покончим. — С чем, Джеймс даже бы и не сказал сейчас — с упоминаниями пирата, самим пиратом или растянувшемися манипуляциями над его несчастным телом, но ему хотелось уснуть. Ведьма вняла. От напряжения всё болело и резало, Джеймс шипел. Кувшин бился о бортики таза, по волосам гуляло вонючее кусковое мыло, по шее — жёсткая мочалка из люффы. Вода смывала масло — он почувствовал почти божественную справедливость; пусть ведьма сдерёт всё до красноты, лишь бы никакого следа Воробья на нём — но не смывала ощущение, что он покойник на столе. Тиа Дальма была деловита и слегка грубовата. Мыла его так ритмично-спокойно как волна обкатывает гальку. Интересно, как вообще Воробей передавал эту просьбу? «Там на втором этаже вчерашний труп, надо вымыть»? И как так вышло, что она согласилась? Ледяные струи прокатились по хребту — на всё плевать. Если бы прямо сейчас его взяли за шею и утопили в этом тазике, он бы не сопротивлялся. Этой жизни не должно было случиться — жизни, где он раздетый, разбитый, обязаный фамилии Тиг уже во втором поколении сидит в ведьминой халабуде. В преклонной позе позволяет лечению случаться, помывке происходить, ждёт когда сучий Джек Воробей предъявит ему чек. Где его носит вообще? Куда здесь вообще можно было пойти? С ручки медяного таза ритмично срывались капли. Раз, два, три… Это всё бред. Это неправильно. По его носу стекала вода, щёлок кусал загривок, это даже не унижение, это просто то, чего не может быть. Тиа Дальма явно слышала его мысли, постоянно отвечала впопад. Смеётся над ним сейчас? С того, как плоть болит от её лечения, но остаётся жить. Как разум мечется во все стороны, но так и не может окончательно дать сбой. Четыре. Четыре это хорошее число, правильное для симметрии строего шага, но вода на ручке иссякает на пятой. Пять — это уже кошмар, ни туда, ни сюда. Это даже не шесть, никакой чётности, даже иллюзии завершения. В его жизни никакой иллюзии завершения. Он зажмурился на секунду, выгоняя воду из глаз. Он бы хотел вернуться в свой сон про Триполи, остаться напротив волны, что не оставляет шансов. Он бы хотел знать, что он действительно просыпался. А если нет? Если ни утра, ни Тиа Дальмы, ни лечения — ничего не случалось, и загнанный отравами мозг сменил фон холста, а Джеймс снова не заметил. Дворцовый зал сначала стал море. Затем воды стали хижиной. А если не было и сна?.. Если всё закончилось под Триполи? Его невозможное спасение, разжалование, падение на дно Тортуги, служба у Бэккета, его жертвенная искупляющая смерть — всё это было предсмертным бредом. Мозг за секунду до темноты услужливо нарисовал ему «продолжение», чтобы не было так страшно тонуть. Что если он всё еще там, под Триполи, и вода уже в легких? Какой ужас, если единственной константой Джеймс выбрал Джека Воробья, беса, которого так и не догнал в тот шторм. Сам назначил своё воображаемое воскрешение тому, кто его убил. Унизительно. Или, быть может, разум просто запомнил последнего, кого видел? Тогда это имеет смысл. Тогда это имеет потенциал к принятию. Наверное важно принять себя перед смертью? Джек застрял в его голове, как застряла в животе клятая болванка на Голландце, и поэтому пират сейчас в этом бреду такой… выразительный, невыносимо реальный. На шею с основанием черепа легла широко расставленная пятерня. Снова эта пять. Какой-то совсем уж материнский жест, внутри что-то совершило краткое намерение больно сжаться, и до чего же горячая, как вообще она может быть такой горячей после ледяной воды? Он открыл глаза. Одновременно где-то внизу хлопнула дверь, послышались звуки ходьбы и речи. Он был готов поклясться, что тьма длилась одно мгновение. Он был готов поклясться, но мир пересобрался неправильно. Он сложился из двух кусков, которые не подошли друг другу по свету и звуку. Бессмысленный взгляд в секунду стал режущим, Джеймс сел жёстче в поисках солнечного пятна, что лежало прямо перед ним ещё буквально вот только. Подкатила дурнота предчувствия, органы обвалились вниз. Ведьма держала его по правую сторону шеи, не давая завалиться набок, с волос по парусине бежала вода. Он сидел не так, когда закрывал глаза секунду назад. Он сидел, твою мать, не так. В ушах поднялся звон от нарастающего волнения. Какого.? — Не сошлись в цене… Попадись мне в море, жаба… — Послышались внизу тронутые бредом пиратские бормотания вслух. —… с радостью отдашь мне весь свой запас… за целостность шкуры… — Дж’ек Воробей! — Ведьмин окрик устремился на нижний этаж через перекрытия, Джеймс снялся с её руки. Под ними споткнулась на полушаге всякая возня. Все происходило так быстро, что рассудок не успевал обрабатывать. Тревога поднималась такая, что избави Боже. Тиа Дальма смотрела на доски и явно видела насквозь, как замер вошедший в дом пират. Какая жуть. Беспомощность амбарной мыши под взглядом совы. — Внимательнейше? — Воробей подал голос. Елейно, но всё также с первого этажа. Джеймса знобило. Солнечная лужа обнаружилась на два фута левее по полу и сильно срезанной рамками окна. Чуть больше семи градусов по эклиптике. Это тридцать минут. Его разум отсутствовал тридцать минут, он просто не был тридцать минут. Джеймс задохнулся чувством неотвратимости, неотменимости, чувством чего-то, что не пересчитаешь уже обратно до правильных четырёх. — Ты ходил в поселение. — В проницательности тебе не откажешь, дорогая. — Ты ходил в поселение, хотя я тебе сказала, што это слиш’ком далеко. Слишком? Слишком чтобы что? Господи. Мозг упрямо подсчитывал факты. Тридцать минут. Хлопок двери. Слишком далеко. Джеймса трясло. Он бы отдал сейчас то немногое, что имел, лишь бы никогда не становится свидетелем этого разговора сквозь этаж. Была ли такая тишина в доме как сегодня? Джек Воробей хоть раз выходил отсюда до этого дня? Он поймал вдзляд ведьмы на себе, и в нём не было недоумения. Спокойная убеждённость мастера. Она смотрела на него как на часы, которые снова пошли, и знала точно, отчего они минуту назад вставали. Все всё знали. А Джеймс нет. Сердце билось на разрыв, пока он сводил свой последний математический счёт. Он ни разу не замечал, чтобы Джек уходил из этого дома. Он ни разу не замечал, чтобы здесь полчаса его жизни пропадали так противоестественно, вырванным куском. Когда он очнулся, Тиа Дальма уже поддерживала его, вынуждая оставаться вертикально, но не выглдяела озадаченной. Пират трусил её по приходе, потому что нарушил её слово. Какое? Слишком далеко — не про длину дороги до поселения. Пират пришёл — и Джеймс очнулся. Ведьма имела в виду расстояние от нулевой координаты. И ноль здесь вычислялся просто. Джеймс всё понял.