Об импульсивных решениях и доме над рекой

Без всякого кокетства, в это соглашение, конечно, никто не вкладывал многого. Джеймс точно знал, что не отвяжется от своих спасателей легко — больше обозначал решимость сражаться до конца, благо смерть не пугала, пройденный этап. При этом Джеймс точно не знал, адмирал ли он до сих пор и может ли откупиться от Воробья обещанным карт-бланшем на свинство. О фактическим предательстве Короны в виде предательства интересов Ост-Индской торговой компании уже наверняка доложили лорду Беккету. Джонс доложил, конечно. С наибольшей вероятностью, помилование отозвано, мундир его ценен не более инструмента от холода и наготы и Норрингтон сейсас снова на дне своей жизни. Примитивный фатализм. Ко всему прочему, Джеймс не знал точно, знает ли обо всём этом Джек. Да знает, конечно, боги милостивые. Лишь подыгрывает до поры.

***

А время с тех дней бежало быстро, почти осязаемо. Текучими золотыми песками сквозь пальцы и дальше — в щели меж деревянных половиц; зачастили, перемежаясь, луна и солнце. Джеймс робко шёл на поправку, все дни испытывая границы своих вновь появляющихся сил, скромных радостей воскресшего. Было немного, но было. Например, выстраданное разрешение пить чуть больше воды в день: жажда мучила постоянно, но опасность повторного кровооткрытия при растяжении изрешеченных органов говорила голосом Тиа Дальмы ломанное "нхет", и спорить не представлялось возможным. Ещё, к общему времени бодрствования накинулось сверху 2-3 часа в день, а обречение постоянно лежать сменилось возможностью временами полусидеть на кровати. С книгой, например, или за перевязыванием по распоряжению хозяйки дома снопов неизвестных трав. Работы Джеймс не боялся, даже радовался ей в тягостном внужденном бездействии больничного, но мысль, что он пособничает ведьмовству нет-нет да и хлестала по застарелым принципам. Сегодня же, потеряв всякие силы выносить своё зависимое положение, он решился пройтись. При первой попытке подтянуться к краю койки в боку протестующе заныло. Протест был отклонён, но тактику пришлось оценить и поменять: Джеймс пробовал медленно подняться уже на одних руках, не напрягая мышц живота, и не привлекая внимания звуками постельной возни — тогда удалось, и он, морщась, подполз совсем не грациозно сбросить ноги на пол. Сел. Обрести же силу в ногах оказалось наполовину проще, чем предполагалось — правая стояла твёрдо, хоть в левой упора не было — и хромающий неуверенный шаг сам потянул второй. Третий. Перемещение от стенки до стенки было маршрутом незамысловатым, зато посильным. — Морских чертей по вашу душу! — Джек вздрогнул и узорный кувшин выскользнул из окольцованных на все манеры пиратовых пальцев; старинная керамика полетела с высоты балконного плато и стремительно бултыхнулась в протекающую под ним реку, — Зачем же так подкрадываться? Ей-богу, командор. Выглядите как тень отца Гамлета. Джеймс замер в проёме, ощутив лёгкий приступ злого восторга, воистину мир кажется чуть более приветливым местом, когда вездесущего изворотливого капитана Жемчужины тоже можно застать врасплох. Но внешне лишь пожал плечами и сообщил доверительно, — Чувствую себя также. — Жаждущим отмщения? — Мёртвым. — Не знаю, я сделал всё, что мог. Всё ещё странно было знать, чтó Джек для него сделал, но почти жутко было размышлять над тем, а как он вообще это сделал. Магической стороны вопроса по возвращении души в тело Джеймс не касался, тем более, за это явно ответственна Тиа Дальма, а не Воробей. А вот своему физическому нахождению здесь и сейчас, в богопротивной хижине на краю мира, по истечении месяца гибели, никакого здравого объяснения Джеймс найти не мог. По всем законам органики, даже ускоренный перевоз его... тела... не мог тягаться со скоростью... разложения (Господи, помилуй, какое же это всё безумие!), а он, меж тем, настолько минувше-нетронутый, будто ожил на проклятом Голландце в то же утро. Лишь рана была свежа, а теперь и та затягивается. От оголтелой мистики в своей жизни Норрингтон уже изрядно устал. Джек продолжал свою увлечённую возню. Рядом с ним стоял добротно сколоченный сундук разномастной утвари, от перебора которой его, видимо, и отвлекло тихое появление со спины. Сам же пират безбоязненно сидел на краю дощатого выступа, покачивая над пропастью ногами — осматривал изящные сервизы, простукивал старые шкатулки и примерял дорогие цацки. Джеймс прищурился. — Что ты делаешь? — Нет, это что вы делаете? — Ровно перевёл вопрос Джек, не утруждая себя и поворотом головы. — Вам ещё с неделю лежать. Как вообще с постели поднялись? Норрингтон не ответил — живо вспомнилось, как меньше минуты назад медленно плыли по кругу комнаты в приступе слабости пыльные склянки и сушёные гады — но и от волнующей темы не отступился, взыграла прежняя натура: — Ты воруешь? — Вздор! — Пират аккуратно посадил очередной найденный перстень на большой палец. — Всего лишь помогаю близкой подруге расхламиться. — Ты воруешь. По неопределяемому свистящему вздоху стало ясно, что с Воробья хватит неудобных разговоров. Неудобных, потому что правдивых, разумеется. — Слушайте, Тиа Дальма мало заинтересована в... материальном. Пропажи столь малой части она и не заметит, а значит, и проблемы нет. Джеймс еле подавил отвращение к озвученной философии, — А если всё же заметит? Не проклянёт? Мне бы этого хотелось. — Может, — серьёзно ответил Джек, досадливо дёрнув щекой и демонстративно пропуская мимо ушей окончание фразы. Но тут же оживился, – Значит неплохо бы сохранить это в секрете, а? Смекаете? — Покрывать тебя предлагаешь? Мне? — Да бросьте. Будто в первой подсуживать пирату. Напомнить, новоизбранный пиратский барон на свободе чьими стараниями? Или лучше сказать баронесса?... С упоминанием Элизабет живо отозвалось то гулкое, что запустилось ровно стучать с полмесяца назад ворожбой Тиа Дальмы. Напомненное имя кольнуло виной за то, что не решался справиться о ней раньше, и десяток вопросов снова разом оцарапали горло — где? жива ли? в порядке ли? — но Джеймс так и не позволил им обрести звучание. Пират же, конечно, всё поймёт. От одного его иронично-участливого взгляда всегда хотелось удавиться, поэтому Норрингтон тут же отвернулся сам, как если бы хотел отвернуть от него заодно и свои размышления. Но всё же. Пиратский барон? В неразберихе того дня (его последнего дня, в сущности), Джеймс держал в уме что-то про "Императрицу" на буксире... матросов Сяо Фэня в трюмовом карцере... Элизабет — с ними — их новый капитан. Всё это казалось таким до неважного невероятным, факты рассыпáлись в ту ночь, преследуема была лишь одна цель, вытащить поскорее её, и до безразличия под каким званием. Но что вообще происходит с жизнью губернаторской дочери? — Ах да, вы же не в курсе. — Джек видимо считал растерянность по молчанию, и Джима всё-таки скривило от превосходительского тона. — Так просвети. — Добро. — Пират отложил позолочёный гребень, не слишком далеко от себя, и повернулся, — Сяо Фэнь, тот старый злопамятный приблуда, чей корабль вы продырявили и возили за собой на верёвочке, был бароном Сингапура и Южно-Китайского моря, мир его костям. На смертном одре он передал Цыпе не только команду и Императрицу, но также и титул, и всю связанную с ним головную боль, а вы догадывались об этом. Поэтому заканчивайте свою игру в неукоснительность закона, командор. Вы служили на корабле Капитана Джека Воробья в поисках лучшей жизни, ходили под Беккетом и видели, что бриташка не только специи возит, и вы отпустили одну из пиратского братства из личных трепетных чувств. Вам хорошо знакомо некое... попустительство. Или хотите меня поправить? О, хотелось до дрожи. Повесить к чертям. — Не зови её так. При мне — не смей даже. — А? — Можешь вспоминать этими недостойными прозваниями своих портовых подружек известного рода заработка, — Джим порывисто ступил на деревянное плато к Воробью, окатив привычным в силу роста взглядом сверху-вниз. Приятная позиция, недоступная, если всё время лежишь на койке, — а Элизабет для тебя мисс Суонн, это ясно? Не перепутаешь, справишься? — Я-то справлюсь. — Воробей с равнодушной улыбкой перевёл внимание и запустил руки обратно в ящик, — А вы, командор? Для вас-то она уже миссис Тёрнер. — Что... Джеймс тяжело замер, невидяще уставившись в пол. Резко схлынула всякая запальчивая потребность в грызне. — Вот так. И стоило ли умирать? Вопрос без звёздочки. Тут же вспомнился внимательный карий взгляд Элизабет через грязные прутья решётки. Столь же гордый, сколь не вязавшийся с видом заражённого скверным словом корабля, отчего казалось, что это не девушка угодила сюда, а всё это проклятое судно как-то нелепо наросло вокруг несломленной неё. Мог он её оставить там? В голове быстро развернулись возможные расклады, не вмешайся он — один другого хуже — и Джима передёрнуло. Не мог, конечно нет. — Воробей. — Бесцветно отплюнулся он, неуклюже и с болезненным шипением садясь рядом, копируя положение пирата, — Что ты понимаешь? Иногда можно спасти кого-то и без собственной выгоды. — Действительно. — Также тихо отозвался Джек, отнимая руку от чужого локтя, и Норрингтон вдруг с удивлением обнаружил, что пират его подстраховывал. — Что же я в этом понимаю. Тишина повисла обессиленной, без потребности что-либо сказать. Нестройный плеск реки Пантано снова засолировал на многие мили вокруг. Над водой поднималась молочная роздымь. Тут же бугрились и змеились корни деревьев, до того полных жизни, будто пили не из речного тела, а прямиком из сути природы, из той магической взвеси, что плыла в воздухе осязаемо. Весь лес вибрировал в такт магии, жаркий, влажный, и чем больше дышалось — тем легче становилось в районе свежего увечья. Рана на животе тоже, к слову, начинала ныть поменьше. — Долго ещё будем замалчивать слона в комнате, Воробей? — Форменное светопреставление на вашей голове? — Твои мотивы вернуть меня к... Что? — Да вот. Пират наигранно защипнул ребром стоящее в сундуке круглое зеркало в декоративной оправе размером чуть больше чайного блюдца и подсунул Норрингтону под нос. Мягкая рама из серо-голубого жатого атласа, по кругу расшитая канителью в цветочный мотив, заключала в себе небольшой пошедший пятнами стеклянный кружок в котором на Джеймса смотрел... тоже, как бы Джеймс, но только очевидно умерший однажды. Кожа сохраняла мертвецки бледный тон, лицо, обескровленное, некрасиво заострилось на носу и скулах, и более всего, на фоне как будто ввалившихся, казавшихся отчего-то больше глаз, тёмные круги под ними выглядели чернильными. Губы были сухие, кроваво растрескавшиеся в уголках, будто он кричал, до предела раскрыв рот. Своей смерти Джеймс почти не помнил. До стыдного не хотелось, чтобы было действительно так. Он наконец взял предложенное терпеливую минуту назад зеркало в свои руки и продолжил изучать. Оброс. Густая небритость природно тёмных волос подчёркивала пергаментность лица, неопрятно отросла над верхней губой, на щеках, подбородке и до самого кадыка. Такую он сбривал лишь однажды пару лет назад, возвращаясь в общество после нескольких лет пьяной нищей постыдной волокиты, когда вылетел со службы и потерял всё. В этот раз вышло даже больше, хах. Он провёл пальцами по длинной щетине и рассеянно засмотрелся на кавалькаду светлячков у изножья дерев. — Вам так даже лучше. Появляется какая-то... мм, свирепость. — Свирепость? — Аристокрачьи эталоны красоты сверх всякой меры инфантильны, как по мне. Да. — Больно ты много комплиментами сыпешь, Джек Воробей. Что тебе надо? Пират криво хохотнул, сверкнув золотым зубом. — Ром. Мой корабль. Несметные богатства. Пара девиц, тортужный кутёж. Как видите, у меня много источников радостей, и ничего из этого не связанно с вами, как и не добыть здесь и сейчас примитивным подхалимством. У меня просто есть глаза и я вижу, если что-то красиво, уж простите за дерзость. Однако... Он потянулся обратно к зеркалу и почти ласкающе нажал на верхнюю часть, меняя угол, тут же, в руках у Джеймса, чтобы в отражение попали волосы. Грязные, слежавшиеся, спутанные патлы, частью лежащие на плечах, частью стоящие колтунами — последствия долгого обессиленного взмокшего лежания. —... вот это прям плохо. Разве вы гвардейцы под своими аллонжевыми париками не сплошь обритые? — Предполагается, что да. Но я с той поры решил оставить длину. Мне показалось, что появляется какая-то свирепость. Джек присвистнул, выражая, чёрт пойми что, но явно близкое к восторгу вечно скучающего, кого вдруг неожиданно развлекли. Норрингтон себе тоже понравился. Он вдруг перегнулся через разделяющий их ящик с богатым скарбом и подцепил-таки гребень, особенно рьяно прятаемый пиратской сорокой. Тот сделался до смешного уязвлённый. Но как же Джеймс переоценил свои силы. Попытка прочесать спутанные пряди, сбившиеся в плотные комья, закончилась там, где от поднятых кверху рук отлила последняя, казалось, кровь. Слабость в плечах уже через секунду отстегнула конечности, которые мужчина почти уронил к себе на колени. Суставы пробила ломота и судорожный холод, кисти рук тряслись в изнеможении. Он удивился, лишь второй раз в ясном сознании за все эти дни совершив над собой телесное усилие, как же слаба человеческая материя перед болезнями. И ведь военный, не изнеженный сибарит. Джек смотрел на это, пока вдруг резво не поднялся. — Ждите, я сейчас. Не навернитесь. Вернулся своей узнаваемой вихлявой походкой через пару вечерних трелей кубинского тоди, мелкой болотной пташки, в руках принёс глиняную амфорку и бурое тонкое покрывало с его, Джеймса, лежанки. Сосуд поставил на балконное плато. Джеймс тут же поднял и принюхался к содержимому, когда на плечи ему не слишком аккуратно накинули ткань. Приплыли. — Это что такое? — Лён или сизаль, признаться, не силён. — Не вертись, ты мой вопрос понял, зачем ты меня укрыл? Воробей вздохнул как-то притомлённо, будто имел дело с ребёнком. Подцепил мыском сапога откинутую крышку сундука, с лязгом его захлопнул. Сундук не перенёс, не подтянул за металлическую скобу, а так и продолжил ногой возить по бамбуковому насту, уталкивая куда-то Джеймсу за спину. Руки в своей манере покачивал ломано и расхлябано на уровне рёбер, расслабленными токними пальцами выводил в воздухе какие-то неторопливые личные начертания, будто перекатывал невидимую монетку. Бывают ли эти руки вообще когда-нибудь спокойны? — Вечереет, командор. У вас малокровие. Начнёте стучать зубами, привлечёте сюда каких-нибудь гадов, а мой список хороших дел на этот год уже закрыт одним вашим спасением. Одним, схватываете? — Я тебя и об одном не просил. — Я, к счастью, вас ни об одном не спрашивал. Джек сел Джеймсу за спину на крышку сундука, что теперь стал являть собой низкую лавку, поднял гребень и сообщил. — В посуде эвкалиптовое масло, как вы уже унюхали. Поможет распутать, но промывать сейчас не буду. Ваши завтрашние проблемы, обратитесь к Тиа Дальме. И прежде, чем Норрингтон успел отповедать пирата с его добрыми намерениями, почувствовал, как с его лопатки подобрали первую прядь, отделили от остальных и несильно потянули. Чем-то слегка смочили, запустили у самого затылка в основание волос редкие зубья гребёнки. Задели шею. Позвоночник предательски прошило ощущением свободного падения. Позорно сорвался резкий выдох, тут же плохим актёрством замаскированный под прочищение горла. — Больно делаю разве? У Джеймса не хватило слов, чтобы даже себе объяснить, что с ним делают, поэтому мотнул головой и замер. Спросил просто чтобы что-то спросить. — Стараешься казаться лучше, чем ты есть? — Вот ещё, я всегда был славным парнем. Если смотреть на меня не сквозь розыскные листовки, свёрнутые в трубочку. — Из-за тебя люди гибли. Пират наклонился близко, к самому уху, утройнив мучительно бегущие по телу мурашки, и спросил вкрадчиво, на пару тонов тише. — А из-за тебя не гибли? Всё по шее и вниз бросило в жар от накатившей слабости. Слабости же? Уши тоже нездорóво горели. Джеймс повёл головой в сторону, как норовистая лошадь, вкладывая в жест неприязнь такого вмешательства в своё приватное пространство, но вышло больше нервно. Спазматически даже. Зажмурился. Движения гребня позади возобновились, он почувствовал кожей головы, как его волосы опять методично разделяют, смасливают, прочёсывают с оттягом, поднимаясь от концов, и не нашёл себе дела важнее, чем лишь следить, чтобы дыхание его не углублялось. Было почему-то непросто. В самом деле, да что происходит? Пока Джеймса Норрингтона раскладывало от непрошенных ощущений, он пытался, как умел, разложить ситуацию на факты, основным среди прочих из которых обозначил, что он умер вообще-то не дальше, чем в прошлом месяце. Быть может, смерть это достаточный отпечаток на естестве? Быть может, если однажды остывшему телу не положено впредь почувствовать человеческого прикосновения, всё же чудом почувствованное, оно и должно ощущаться так? Странно и насмешливо со стороны судьбы, что это Джек Воробей, его сущий ужас наяву. Мерзко ли? Ожидается, что да, но Джеймс как ни искал в себе эту правду, не находил, а врать себе опостыло ещё в прошлой жизни. Взятый магической оторопью, он просидел с час, пока эти остро-терзающие случайные касания пирата не сошли на нет. Последний перебор горячими пальцами по коже над самым воротом вернул прямиком на остывающий балкон, в эфирные испарения эвкалипта, заставив крупно вздрогнуть. Вправду гипноз, не даром застрял не где-нибудь, а в ведьмином доме над рекой. Как ни посмотри, а теперь ему, примерному прихожанину англиканской церкви, этот вечер, кажется, не отмолить вовек. — Я был нежен? — В голосе Джека кожей чувствовалась паскуднейшая из улыбок. Явно знал, змей, что делает. Оскорбляться за поруганную честь сил не было. Чести уже, как будто, тоже. — Я тебя сейчас вниз скину, а ведьме расскажу, как был трагически съеден крокодилом. — Не подставляйте крокодилов перед хищницей пострашнее. Принимайте работу. Джеймс нашарил зеркало, помещая в то свой мутный в сумерках образ и увидел свои волосы. Просто свои волосы, весьма ловко заплетённые от линии роста в общую косу, какую его горничные сами научились заплетать под аллонж, когда Джеймс прихотливо отпустил длину. Вид их был приличный, хотя слегка влажный из-за масла и оттого темнее. Завтра вымоет. Всё было хорошо и поблагодарить за такое язык не повернулся, поэтому Норрингтон лишь тяжело и больно поднялся, не страшась и втайне мечтая свалиться с балкона, и уплёлся в душное освéченное нутро колдуньиной лачуги. Зеркало не глядя уронил обратно на бамбуковый пол под ноги Воробью.