Везде и всегда

      «Он, наверное, и половину не помнит, — думает Гермиона, успокаивая сердцебиение. — Том — не Гарри, а значит не знает ничего».       Её ошибка заключается в том, что всё он знает и всё он помнит. Её ошибка в том, что она думает при нём, а он читает её мысли. Лениво читает, как и листает одну страницу книги за другой. Гарри так себя не вёл никогда. Гарри так не делал.       «Если он ничего не знает, тогда у меня нет шанса выжить», — думает она, поправляя рукав полупрозрачного газового платья.       Действительно, нет. Том потирает ладонью страницу, подносит пальцы к носу. Нет у неё и шанса на выживание с такими мыслями, когда заживо себя хоронишь. С другой стороны, у неё и выбора не было.       «Умер ли Гарри на самом деле, или это снова жестокая пытка Волдеморта?»       Не то чтобы умер… Том вдыхает запах, оставшийся на пальцах. Они пахнут ванилью. Все старые книги пахнут ванилью — это всё из-за чернил, со временем распадающихся прямо на листах. Не то чтобы умер, дорогая, нет, он сломался окончательно, не выдержал и свернул себе хребет, но не умер. Умер бы он, умер бы и Том, а Том этого очень сильно не хотел. Но завладеть телом ему очень сильно хотелось, всё-таки именно он повелитель и не гоже ему сидеть в тюрьме.       Пусть его осколок души не такой уж и сильный. Пусть совсем крохотный. Но он обладает неестественно сильной волей к жизни. Том усмехается.       «Умер ли Гарри?» — Гермиона поднимает на него свой взгляд, надежда в котором очень блеклая, выцветшая.       Она уже давно ни во что не верит. Если смыслом её жизни был только Поттер — грош цена такой жизни. И не поспоришь, приятно быть смыслом всей жизни для другого человека, пусть даже такого ничтожного.       Тому скучно. Надо признать, свихнувшийся Волдеморт его подбешивает. Нет, его выбесила правда о том, что Волдеморт — это он, пошедший другой дорогой. Дорогой безумия и…       «Сказал бы он хотя бы что-то».       Но Том молчит. Том молчит, потому что говорить ему нечего. Да и горло всё ещё болит, да и Волдеморт смотрит на него искоса, будто ожидая подвоха от самого себя.       Том только думает и слушает, читает, ест и пьёт, гуляет по несколько часов в парке утром и вечером. Спит крепко. Его жизнь размеренна и спокойна. Ему нравится то, что он наконец-то имеет власть сделать выбор самостоятельно. Давно он подобного не испытывал.       Рудольфус Лестрейндж подаёт Гермионе Грейнджер руку, позволяя на неё опереться. Волдеморт встаёт со своего места и выходит из столовой, за ним следуют эти двое. Том прекрасно знает, что последует за этим, потому что взгляд Гермионы стеклянный, сухие губы Лестрейнджа сжаты, а руки Волдеморта сжимают палочку слишком крепко.       Через несколько минут Том слышит женский вопль и ощущает сильный всплеск магии.       Волдеморт никчёмный безумец, не способный удовлетворить собственные желания, поэтому отыгрывающийся на тех, кто не может ему сопротивляться.       Том заглядывает в глаза своего отражения в зеркале.       Тому не нравится то, что он видит.

***

      Когда Волдеморт зовёт его, Том уже спит. Он просыпается и идёт в спальню Волдеморта не задавая ни единого вопроса. На дворе одна из самых тёмных ночей за эту зиму. Паркет кое-где поскрипывает. Свечи дрожат от лёгкого сквозняка в коридоре.       Том щурится от яркого света.       Спустя несколько секунд он уже может разглядеть, как Волдеморт, обратившись в змею, обхватывает крепкими кольцами нагое тело Гермионы. Том не понимает, зачем он его вызвал сюда.       — Иди ко мне, — он приказывает ему на парселтанге.       Тому это решительно не нравится, но он не сопротивляется. Том подходит к их телам, Волдеморт ослабляет хватку на теле Гермионы, а потом и вовсе уползает с постели на пол, обвивает ногу Тома и говорит:       — Этой ночью она твоя.       После чего отпускает и Тома, уползает к дверному проёму, оставляя их наедине. Она вся мокрая и дрожит. Том ощущает тяжёлый приторный запах возбуждённого женского тела и железистый, едва заметный на его фоне. Он замечает почти засохшую кровь на простыне под её левой ногой.       «Он убьёт меня?»       Её мысли примитивны. Том бы не убил, уж точно не сейчас. Том помнил, как ему говорили, что страдающее животное следует убить, так будет гуманнее. Но Гермиона не животное, ведь так?       «Гарри?»       Её взгляд на доли мгновений смягчается, но потом она тянется рукой за одеялом, чтобы прикрыть своё голое тело. У них никогда ничего не было.       «Он не должен видеть меня такой. Нет, только не Гарри».       Но он тебя уже видел. И не раз. Видел и хуже. Видел ползающей на коленях, распластанной, дрожащей, захлёбывающейся собственной кровью. Видел умоляющей на коленях. Молящей о смерти. Он видел всё, что только мог, и это смешно и нелепо — натягивать на нагое тело одеяло.       Так, будто она всё ещё хорошая девочка.       Том перехватывает край одеяла и сбрасывает его на пол.       «Как я могла забыть… — голос её мыслей обречённый. — Том не Гарри».       Она ко всему готова, и это неинтересно. Неинтересно играть со сломанной чужой игрушкой.       Том гладит её по спутанным волосам. Её тело слишком горячее. У неё жар. Её губы налиты кровью, а глаза лихорадочно блестят. Розовые румянец становится пунцовым. Она соскучилась по простой человеческой ласке.       Верно, Том не Гарри, но и Гарри не Том. И Волдеморт не Том, а Том не Волдеморт. Они похожи, но разные. Можно сказать, разные грани одного целого.       Она красивая, даже пройдя через всё, Гермиона всё ещё красивая. Внешне очень красивая, как фарфоровая статуэтка, как распустившаяся лилия в саду, как первая снежинка, упавшая на ладонь.       Что она вообще знает о том, что такое секс на самом деле? Неужели она думает, что это только пытка?       Он проводит пальцем по её полуоткрытым дрожащим губам:       — Не надо, — шепчет она.       Между её ног горячая влага, терпкая сладость, неудовлетворённое желание. Волдеморт жесток, он подмешивает ей зелья и афродизиаки, заставляя её хотеть, но не иметь возможности получить желаемое. Жестокая пытка. К этому он её приучил?       Том гладит её кожу пальцами, ладонями, льнёт к её стоячей груди щекой. У него давно не было женщины. В последний раз это была Беллатрикс Лестрейндж ещё до раскола души, а что было после — не считается. Всё то было не с ним, а с Гарри Поттером. Да и назвать это сексом язык не поворачивается. Так, юношеские неопытные забавы.       Вот секс — это другое. И Том готов ей кое-что показать. Кое-что, что раньше ей было недоступно: из-за возраста, неопытности мальчишек, неспособности Волдеморта.       Кое-что, что было настоящим.       Ему становится всё сложнее думать. Сознание становится обрывистым, поэтому, как он разделся (раздевался ли он сам?), Том даже не знает. Он чувствует телесно, а это как наркотик — давний, крепкий, самый сильный из всех, что существовали на планете до и после. Его сознание изныло по этому чувству настолько, что он и сам весь задрожал, когда она положила на его плечи руки, когда она застонала, прикрыв веки и блаженно потянулась, как только его губы стали ритмично посасывать стоячие горошинки сосков.       Прелесть моя, как же ты хороша.       Он задерживает дыхание, когда чувствует, как ладони Гермионы поднимаются вверх, к его шее, как она зарывается пальцами в его вьющиеся, порядком отросшие волосы, как сжимает и тянет.       Его вставший член упирается между её горячих влажных бёдер. Возьми её хоть без ласк, хоть без прикосновений, она ко всему готова и распалена, но Том, изнывая от желания, всё равно наблюдает за её мучениями, доставляя себе и ей удовольствие, которое не сравнимо с быстрым и резким сексом. Нет, медленный, томящийся и тягучий, когда каждое движение, каждая фрикция — ожог и пытка, сладость и удовольствие.       Ему этого не хватало.       Он мнёт её груди, работает языком и губами то над правым соском, то над левым. Она под ним дрожит и стонет.       Волдеморт, конечно, добавил дёгтя во всё это своим «разрешением». Тому не нравилось делать это с его разрешения, будто ему подачку дали.       Но Том изголодался.       — Прошу, — Гермиона плачет. — Прошу…       И чего же она хочет? Том знал, что физически она хотела оргазма. Оргазма, которого её лишали раз за разом, но к которому дотошно подводили разными путями. Гермиона обхватила его ногу бёдрами крепко, прижалась к его бедру большими половыми губами и начала ёрзать, впиваясь в его плечо зубами.       — Пожалуйста.       Его член изнывал. Она под ним двигалась и дрожала, причиняла ему дискомфорт и наслаждение одновременно.       — Гарри, пожалуйста, прекрати это, — она толкнула его в плечи, на мгновение позволив ему отстраниться, а самой вжаться в постель, но тут же она снова притянула его к себе, впившись в тело мёртвой хваткой. — Пожалуйста, Гарри… Я так больше не могу, Гарри. Прости меня. Я не могу. Я не могу, Гарри.       Она плакала и тряслась как крольчонок. Вот кого она ему напоминала. Крольчонка, перепуганного насмерть. Её сердце колотилось, как умалишённое.       Она не знала, что с ним делать?       Том вздохнул.       Будь Гарри на его месте, он бы её не тронул. Успокоил бы. Был бы рядом, наверное. Но Том не Гарри, а Гарри не Том.       Том с силой раздвинул её ноги, провёл пальцем между её ног, раздвигая половые губы, проникая в её лоно указательным пальцем. Она задрожала. Она ждала этого и была к подобному готова. Видимо, это было всё, чем её удовлетворял Волдеморт.       Она не была девственницей.       Том высунул указательный палец и сразу же засунул его ей в рот, а сам, удерживая себя на весу одной рукой, вошёл в неё членом. Резко и глубоко. Она плотно обхватила его член мышцами, и Том чуть было не кончил в неё сразу же. Какое-то время он не двигался, наблюдая за тем, как она послушно сосёт и вылизывает его палец. Потом начал двигаться медленно. Очень медленно. Гермиона закатила глаза, плотно обхватывая его ногами за пояс, не позволяя Тому выходить из неё полностью.       Он попал в ловушку.       Том потерял над собой контроль. Он достал палец из её рта и, обхватив её шею рукой, начал быстро и часто в неё входить. Гермиона закатывала глаза, сипло и натужно дышала, её грудь скакала туда-сюда, тело вздрагивало от конвульсий множественного оргазма, который накрывал её частыми волнами, в то же время её лоно пульсированно сжимало его член.       Она стонала, срывалась на крик, когда Том замедлялся, потому что ему не хотелось слишком рано это заканчивать, ему хотелось продлить удовольствие, но она ему не давала это сделать, начиная двигать самостоятельно. Хуже, чем он, и это стало последней каплей. Он кончил.       Оргазм на него обрушился сокрушительный, буквально выбивающий из лёгких весь воздух, выматывающий до дрожащих ног и одурманенного взгляда. Солоноватые запахи спермы и пота смешались с терпким запахом возбуждения Гермионы. Та ещё не была полностью удовлетворена, она хныкала, ёрзала, кусалась и царапалась, всё ещё крепко обхватывая его ногами.       Её лоно сжималось и разжималось.       «Ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё».       Что из неё вылепил Волдеморт?       Том отнял её руки от себя и крепко сжал у неё над головой, не позволяя ей вырваться. Зрачки Гермионы расширились, глаза наполнились слезами.       — Нет, пожалуйста, нет.       Том выбрался из её цепкого захвата с трудом, доставая ноющий член из влагалища. Она начала беспорядочно брыкаться ногами, попадая ему то в грудь, то в плечо, то в бок.       — Нет, пожалуйста. Я хочу ещё, ещё… Ещё…       Тому определённо нравилось то, что он видел.

***

      Антонин задумчиво курил, прохаживаясь вместе с Томом по саду.       На этот раз он был приставлен к нему Волдемортом. Так просто, чтобы не сбежал. У Волдеморта сегодня было хорошее настроение впервые за… Том даже не знает за сколько лет. В общем, впервые хорошее настроение.       Задача узника проста: не мешаться, не доставлять проблем, не залезать в передряги, не сбегать.       Тому не нравилось, что он был узником в собственном доме.       Том желал свободы, а ещё…       Она была в заснеженном саду — играла с двумя большими доберманами, к которым почему-то питал любовь Волдеморт. Для Тома подобный выбор породы был практичным, но слишком предсказуемым. Они явно её любили.       — Она испортила собак, — сказал Долохов, наблюдая как те повалили Гермиону и стали лизать её лицо. — Придётся их убить. Так сказал Повелитель.       Том кивнул. Решение было не самым лучшим, но, стремящийся всё контролировать и ревностно относящийся к Гермионе Волдеморт, делал всё, чтобы оставить её в вакууме, даже не в одиночестве.       — Он приказал убить их тебе прямо сейчас.       Долохов вручил Тому маггловский пистолет, снятый с предохранителя. Палочку ему так и не вернули, будто Волдеморт не знал, что палочка для использования магии ему не нужна.       Она смеялась и ничего не подозревала. Они резвились в снегу. Том прицелился и два раза выстрелил быстро и точно.       Гермиона закричала.       Собаки лежали на ней, заливая её одежду кровью.

***

      Они не обращались к нему по имени.       Том смотрел на Волдеморта. Волдеморт смотрел на Гермиону. Гермиона смотрела на свои окровавленные руки.       — Жестоко, — сухо заметил Волдеморт и протянул ей белый платок.       Долохов, державший её под руки, кивнул. Он явно ей сочувствовал, Том знал это, хотя виду Антонин не подавал. Был полностью непроницаемым.       — Ничего, — Волдеморт вытер с её щёк слёзы носовым платком. — Ничего. Как только у тебя появятся новые друзья, он, — Волдеморт указал на Тома, — не задумываясь, сразу же убьёт их, верно?       Том отвернулся. Игрушку делить ни с кем не хотелось, даже с самим собой.       Гермиона отшатнулась от Антонина и сползла на пол, сжимая окровавленными руками чёрную мантию Волдеморта:       — Убейте меня. Умоляю, убейте меня.       Он погладил её по голове:       — Глупая девочка, — после чего наотмашь ударил её по щеке, — не смей просить меня о смерти. Ты никогда не умрёшь.       Том был с ним согласен: смерть — это слишком легко, такая жизнь — намного страшнее.

***

      Том зажимает Гермиону в коридоре.       Он вжимается в неё всем телом, она кажется такой маленькой в его объятиях.       — Что?.. Нет, отпусти.       Она не под зельем и афродизиаками, а это уже иные ощущения.       — Он убьёт тебя.       Я усмехаюсь — такой вариант не исключён. Её платье откровенно, но не пошло. Ткань прикрывает, очерчивает, подчёркивает, а не выставляет на показ. У Волдеморта хороший вкус. Или кто там ей покупает одежду?.. Том жадно оглаживает тонкую шею.       — Он убьёт тебя.       Наверное, убьёт, и что с того? Я бы и сам себя убил.       Хотя, конечно, не убьёт, он ведь часть его души и сознания, часть, которая была отколота ненамеренно. Часть, из-за которой он чуть не проиграл, но в тоже время триумфально вернулся.       Конечно, он его не убьёт, Том так считает. Это не выгодно — умирать им обоим.       — Он убьёт тебя! — она шепчет ему на ухо, получая за это укус в шею.       Ты обо мне заботишься, глупая девочка? Я тебе небезразличен?       Он ли?       Тому ненавистно его тело и лицо. Он бы не хотел быть Гарри Поттером. Не для неё уж точно.

***

      Находясь в его кабинете, Том думает: а если Волдеморт его всё-таки захочет убить?       Алый взгляд разъедает в нём точку.       Что, так сильно хочется залезть ко мне в голову?       Иногда у Волдеморта это получается, всё-таки они часть одного целого, но глубоко он не заходит. Но это иногда, неожиданно, например, как тот раз во сне. Том бы не хотел, чтобы это случалось.       А если всё-таки он захочет убить Тома?       Как он это сделает? Размышляет ли он над проведением ритуала по восстановлению души? Если он размышляет об этом, то они вдвоём трупы, если только Волдеморт не обрёл бессмертие, в чём Том глубоко сомневается. Этот безумец на подобное просто не способен.       Или Том недооценивает Волдеморта? Недооценивает себя?       Том смотрит на него в ответ таким же тяжёлым, сверлящим взглядом.       А если он его убьёт?       Что будет дальше?       — Верни палочку, — твёрдо говорит Том, голос за это время кажется совершенно чужим и очень хриплым.       Волдеморт улыбается ему, открывая письменный ящик и доставая палочку. Том считает, что Волдеморт всё это запланировал заранее, он хотел её ему отдать, но не хотел отдавать просто так. Волдеморт тот ещё…       Том улыбается ему в ответ. Он его понимает. Он знает, что игра в кошки-мышки будет длиться всю оставшуюся вечность. И Том здесь не кошка.       Тому не нравится то, что он знает.       — Я дарю тебе её, — Волдеморт подзывает к себе Гермиону. — Она твоя. Делай всё, что хочешь, только не убивай и не отпускай.       Волдеморт целует её пальцы напоследок, после чего откидывается на кресло и наблюдает за тем, как Гермиона подходит к нему.       — Хорошо смотритесь. Мне нравится.       Он окончательно теряет интерес к ним, обращаясь к бумагам.       Но Тому нравится этот подарок, а ещё, пусть он и не нуждался в палочке, чувствует себя спокойнее.

***

      — Теперь ты моя.       В его комнате Гермиона замирает подле двери.       — И теперь ты со мной.       Он улыбается. Гермиона вскидывает голову, вглядывается в черты его лица.       — Гарри?       — Том. Теперь я Том. Ты же знаешь.       Он крутит палочку в руках, ему не терпится применить какое-нибудь заклинание.       — А Гарри? — её ланьи глаза мокрые от слёз.       — Гарри? — Том наклоняет голову, ещё шире улыбаясь своей садисткой улыбкой. — Гарри умер, теперь я за него. Помнишь, он повесился прямо на этой люстре, Гермиона? Не ты ли снимала верёвку с его шеи? Не ты ли вдыхала воздух в его лёгкие? Вряд ли ты забыла об этом.       — Так Гарри умер? — Гермиона садится на пол, обхватывает себя руками и начинает раскачиваться из стороны в сторону. — Гарри умер, — её глаза пусты.       Тому такая Гермиона не нужна. Под Империусом с ней тоже неинтересно.       — Иди ко мне.       Она вышколенная и послушная. Она безропотно встаёт на ноги и идёт. Так неинтересно. Так пресно и скучно.       — Ладно-ладно, — он гладит её по щеке, — всё хорошо, тебя больше никто не обидит. Вот увидишь, мы скоро уедем отсюда. Только ты и я. Ты же этого хочешь?       — Не хочу.       — А чего ты хочешь?       — Я ничего не хочу.       Он тянет её в кровать. Она холодная, неподвижная. Она как кукла.       Тому не нравится такая Гермиона.

***

      Когда она забывает о том, что Гарри умер, в её взгляде можно утонуть. Том постоянно выдёргивает себя из этого омута только силой воли. Она спит в его объятиях, целует его в щёки, дышит ему в затылок. Она сжимает его крепко, будто он кто-то самый важный для неё, будто он единственный смысл жизни.       Каждый раз Тому всё тяжелее разрушать её хрупкий мир словами о том, что Гарри мёртв.       Он убил себя, разве не помнишь?       Теперь на его месте я.       Том.       Он хочет выпотрошить поттеровское тело, он хочет выбрать себе другое, он хочет быть собой, но был ли Том когда-то собой?       Теперь Волдеморт следит за ним, не отрываясь. Том чувствует, как его крепкие щупальца сжимают его сознания, как они вскрывают его разум и каждый раз упорно и методично перемалывают всё пережитое им, смакуя каждый момент.       Волдеморт сильнее его?       — Гарри, — зовёт его Гермиона, обнимает, нежно целует в щёку. — Гарри, я знала, что ты меня спасёшь.       — Никто тебя не спасал, глупая. Ни я, ни, тем более, трус Гарри.       Она его гладит по спине.       — Мы всё ещё в этой золотой клетке — одной на двоих.       Она ему улыбается.       — Ты слышишь меня?       Ему не нужна палочка, но всё же он вертит её в руке. Он так ни разу не наколдовал ничего.       Кошки-мышки, говоришь? Эта игра без конца и начала. Только в ней ты кошка, а я трусливая мышь.       Ему не нужна палочка, но он упирается ею в подбородок. Гермиона тихо напевает песенку под нос.       Он смотрит в окно.       — Какая луна сегодня красивая.       — И я люблю тебя, Гарри. Очень сильно люблю.       Это никогда не закончится — осталось только смириться или сбежать.       — Он ненавидит тебя только потому, Гарри, что ты пусть и похож на него слишком сильно, но всё равно его лучше. Он ненавидит тебя потому, что ты имеешь всё, чего у него никогда не было. Только поэтому.

***

      Или бороться.       Как это там говорят? Том запирает свою спальню так, чтобы Гермиона из неё не выбралась, даже если бы очень захотела.       Он идёт по пустынном коридору к его спальне. Он знает, что Волдеморт спит. Он чувствует это.       Том открывает дверь, заходит внутрь, вытянув палочку вперёд. Том видит, как Волдеморт спит, свернувшись клубком в теле змея. Одного заклятия достаточно, чтобы убить его.       Том медлит.       Неизвестность пугает. Точнее даже не так. Его пугают последствия.       Тьма охватывает его плотным кольцом. Тьма удушающа.       Тому эта неуверенность противна. Том не такой.       — Авада Кедавра!       Боль тут же пронзает его тело. Ноги Тома подшатываются, он падает на пол замертво. К такой боли он был не готов, потому что ему не приходилось испытывать её от смерти крестражей до этого ни разу. Эта боль разрывала его на части, он отхаркнул кровь на пол и сжал пальцы, поднимаясь на ноги.       Он сам творец своей судьбы.       Тому нравилось это.       Том поднялся на ноги, вернулся в свою комнату и, взяв Гермиону за руку, повёл за собой в спальню Волдеморта.       Он поставил её перед ложем Волдеморта и указал на неё палочкой.       — Один вопрос и один честный ответ. Кто я?       Гермиона долго смотрела на труп змеи, на труп Волдеморта.       — Кто ты? Гарри, почему ты задаёшь мне такие странные вопросы?       Том стиснул зубы.       — Неправильный ответ, Гермиона.       Зелёный луч пронзил её грудь, на мгновение осветив комнату.       Наконец-то он освободил её.