Не трогай, не смотри и держись подальше

— Значит, так. Три правила, жестянка: не трогай меня, не пялься и держись, блядь, подальше. Я доступно объясняю? — Вполне, детектив. Четвертак перелетает из одной ладони в другую, совершая изящный оборот по пути. Взмывает в воздух, пляшет на костяшках, легко и послушно скользит между пальцев. Соприкасаясь с пластиком, отзывается серебристым звоном — рука твёрдая, хоть и выглядит обманчиво мягкой. Обманчиво человеческой. Лифт едет медленно. Коннор не смотрит на четвертак, он смотрит на тёмно-русый затылок и напряженные плечи Рида. Ждёт — вот, сейчас терпение закончится. Три секунды. Две. Одна. — Да ты, сука, издеваешься! Рид поворачивается, ловит монету в полёте и обжигает взбешённым взглядом. — Простите, детектив, — Коннор не в настроении скрывать насмешку в голосе. — Урод, — едва слышно бормочет Рид, сжимая трофей в кулаке. Коннор открывает папку с названием «Чёртов псих» и делает пометку: вероятность успеха ничтожна. Процента три, и то с натяжкой. Это станет очевидно совсем скоро, и Хэнку — капитану Андерсону, поправляет он сам себя — придётся признать, что затея провальная. Коннор не будет работать с Ридом.

***

В опенспейсе безлюдно, тихо и темно. Только два терминала включены — на столе Коннора и ещё один, около входа. На лицо Рида, освещенное голубоватыми отсветами, ложатся резкие тени. Иногда он устало прикрывает глаза и трёт висок, но только если думает, что Коннор не видит. Смысла продолжать дальше нет, не для Рида, по крайней мере — несмотря на выпитый только что крепкий и сладкий кофе продуктивность продолжает снижаться. Полотно текста на экране прокручивается вниз всё медленнее, и, когда Рид заметно клюёт носом, едва не засыпая прямо в кресле, Коннор решает, что хватит. Встаёт, подходит поближе. Реакции нет. Рид подскакивает и вскидывает голову, лишь ощутив лёгкое прикосновение к плечу. — Грабли убрал, — голос хриплый, без обычного задора. — Детектив, дальнейшая работа контрпродуктивна. Позвольте мне отвезти вас домой. Вообще-то Коннор ожидает очередной гневный всплеск в ответ и предлагает скорее для очистки совести. Если (когда) Хэнк потребует отчёт, можно будет сказать: сделал всё, что мог. Он не виноват, что Рид такой… такой, чёрт возьми, как есть: агрессивный, нервный, нетерпеливый и просто катастрофически упрямый. Как не виноват Коннор и в том, что все алгоритмы программы социального взаимодействия с Гэвином Ридом оказываются бесполезны. Что-то упрямо ускользает от понимания, какая-то мелочь, и Коннора это злит. Злит очень сильно. Надо бы попросить у Хэнка другого напарника, но по показателям Рид — лучший детектив в департаменте. Может, стоит отправить запрос на перевод в другой район или даже город, но Коннору жаль потраченных времени и сил. В конце концов, есть вариант просто уволиться, но всё это означает одно. Что он просто сдался. Провалил задание. Вот уж нет. Он найдёт чёртов ключик к Риду, с превеликим удовольствием пропишет новую схему взаимодействия и оформит перевод на следующий же день. Азарт и предвкушение будоражат алгоритмы вплоть до самых базовых, а система ожидаемо выдаёт сбой. Коннор раздражённо отмахивается от красной плашки оповещения — потом разберётся. — Хорошо, — неожиданно соглашается Рид. — Вот ключи. — Отлично, — Коннор ловит связку на лету и запоздало удивляется. Надо же. Яркие фары раздвигают завесу густой темноты. Рид, сонно моргая, поглядывает в окно. Помалкивает. Ну, это-то к лучшему. Тишина мирная, даже по-своему уютная. Справа и слева мелькает череда нарядно подсвеченных витрин и пёстрых неоновых вывесок, чёрная, блестящая лента мокрого асфальта расцветает ярким: синим, красным, зелёным, розовым и нежно-фиолетовым. Глянцевые лужи разлетаются вдребезги под колёсами тачки. Коннор снижает скорость, чтобы не словить водяной клин, и невольно подмечает, что стильный салон «Киберлайф» снова открылся после ремонта — теперь уже как сервис-центр. Рекламная голограмма предлагает андроидам страховку с десятипроцентной скидкой — разумеется, ограниченное предложение, только в этом месяце, только для первых ста клиентов. У входа в новый ночной клуб змеится длинная очередь. Коннор успевает заметить нескольких WH400. Две из них целуются прямо на улице, без стеснения сняв скин, ещё одна флиртует со смущённым мальчиком лет двадцати. Жизнь продолжается. Коннор не питает иллюзий насчет мирного совместного существования — в конце концов, он работает в полиции, — но видеть, как всё постепенно меняется, как притираются друг к другу разрушенные и собранные заново основы мира, приятно. Особенно приятно на контрасте с обезображенными трупами, сводками о пропавших без вести, заявлениями о побоях, угрозах, похищениях и всем тем, что Рид характеризует как «ёбаный пиздец» — и в этом Коннор с ним полностью согласен. До конца маршрута ехать полчаса. Дорога пустая, никаких пробок. Тачка мягко покачивается, подвеска гасит небольшие неровности асфальта — старая модель, тяжёлая и неповоротливая, зато надёжная. Управлять машиной непривычно, приходится качать инструкцию, приноравливаться; электроники минимум — Коннор может разве что к радио подключиться или к навигатору. Неудобно. С другой стороны, меньше электроники — меньше багов. Рид проигрывает битву с дремотой через семь с половиной минут. Коннор подъезжает к небольшому таунхаусу в пригороде. Неплохой район, тихий, семейный, да и дом кажется уютным — подстриженный газон, игриво петляющая между кустов белых гортензий дорожка, балкон с шезлонгом на втором этаже. Наверняка Рид подолгу сидит в нём вечерами, курит и смотрит на звездное небо. Ну, или в телефон пялится. Коннор впервые может разглядывать Рида вблизи, не рискуя нарваться на приступ гнева. Его фотографии и видео в высоком разрешении хранятся где-то в файлах, но Коннор их не просматривал — кинул в папку чисто для коллекции, вдруг пригодится. Рид спит, свесив голову на грудь. Он не просыпается, даже когда Коннор паркует тачку возле фонаря. Сноп яркого света безжалостно подчёркивает всё: сломанный когда-то нос, слишком сильно отросшие волосы, недельную щетину, синяки под глазами, наметившиеся лучи морщин, бегущие к вискам... А ещё шрамы. Старые и новые. Некоторые совсем непросто заметить, даже имея отличную оптику. На подбородке сразу три, один — свежий, розовый; небольшой след от скверно наложенных швов на щеке; бровь рассечена бледным росчерком, и короткие тёмно-русые волоски до сих пор там не растут... Стоп. А это что? Неужели след от пирсинга? Коннор успевает отвести взгляд прежде, чем Рид резко вскидывает голову. Дремота слетает с него моментально, словно и не было третьей подряд почти что бессонной ночи. — Уже приехали? Давно? — Только что, — ложь срывается с языка как-то слишком легко. — Я вызвал себе такси. Вот это уже правда. Рид упрямо дожидается приезда машины. Коннор не знает, о чём говорить, но говорить и не нужно. Рид и сам молчит, успевая выкурить полторы сигареты, и лишь после того, как Коннор усаживается в салон тачки, идёт к крыльцу по извилистой дорожке. За окном снова мелькают обесцвеченные темнотой фасады домов, пустые улицы, перёкрестки, билборды, редкие встречные машины, мигающие жёлтым светофоры. Коннор переименовывает папку Рида из «Чёртова психа» в «Засранца» и подвисает на пару секунд, пытаясь просчитать варианты развития событий. На интерфейсе всплывает оповещение об ошибке — слишком много переменных для точного анализа. Слишком много слепых пятен. Коннор крутит файл с заявлением, написанным в первый же день работы с новым напарником. Одна команда, несколько секунд, и письмо упорхнёт на почту к Хэнку, а там уже дело за малым — в том, что тот не станет сильно возражать, нет сомнений. Нужен лишь достойный повод, а уж его-то Рид организует сам. Вопрос времени — две недели, три, сколько он ещё продержится? Коннор не провоцирует скандал, он просто не идёт навстречу, как с Хэнком: не говорит то, что Рид хочет слышать, не делает то, что ему ожидаемо понравится, не старается угодить. Социомодуль — самый энергозатратный из всех, и, обращаясь к его помощи реже, Коннор ощущает что-то вроде облегчения. Возможно, девиация лишила его безлимитного запаса терпения. Правда, подбросила и кое-что новое. Любопытство. Коннору интересно, почему Тина вдруг перешла в отдел нравов и связано ли это со слухами о служебном романе; почему Фаулер вдруг уволился; откуда у стажёра деньги на новенький мотоцикл; что там за пирсинг у Рида, в конце концов? Впрочем, насчет Рида — уже лишнее. Коннор не собирается интересоваться его личной жизнью.

***

С первого взгляда Коннор понимает, что заброшенный склад прогнил насквозь, а пол на втором этаже выдерживает их с Ридом вес лишь благодаря невероятной удаче. Но Фортуна улыбается им недолго: громкий треск, сдавленное ругательство, и Рид проваливается сперва по плечи, отчаянно цепляясь пальцами за рассохшиеся доски, кое-где всё ещё прикрытые кусками дешёвого линолеума, а потом плавно съезжает вниз по шею. У него неплохие шансы отделаться парой сломанных рёбер и ушибом; вероятность серьёзных травм с учётом высоты — девятнадцать процентов, самый плохой расклад возможен при четырёх. Коннор может успеть схватить его за руку, вытянуть из дыры и оттащить на пару метров влево, подальше от хлипких досок перекрытия, может… Но процент успеха операции снизится на треть, а они и так потратили на дело о похищениях четыре долгих месяца. Выбор очевиден. Коннор не сомневается, когда бросается вслед за главарём банды и слышит звук, с которым Рид падает с высоты. Он вызывает скорую, бросает все силы на погоню и ускоряется, старательно выбирая более безопасный маршрут. Хотя система утверждает, что предел возможного достигнут, Коннор знает — это не так, в программе заложен небольшой люфт на случай перегрузок, и сейчас такая фора как нельзя кстати. Удар в спину настигает цель у двери. Коннор наваливается сверху резко и тяжело, без тени жалости. Хруст суставов выкрученных рук и щелчок наручников музыкой звучат в ушах. Коннор не сомневается и возвращаясь в дом, успев передать задержанного ребятам Аллена. Даже когда видит Рида на залитом кровью полу, он уверен, что всё сделано правильно. Рид, бледно-серый, как остатки извести на стенах вокруг, зажимает руками рану на ноге. Напоролся на обломок ржавой трубы — повезло чуть меньше, чем Коннор ожидал. Ладно, намного меньше чем он ожидал. Если бы на его месте был Хэнк, Коннор наверняка поступил бы иначе. Но Рид — не Хэнк. — Взял его? — сломанный Ридов наушник валяется рядом. Коннор кивает и опускается на колени, чтобы наложить жгут. — Живым? — Да. Скорая уже в пути, детектив. Постарайтесь не шевелиться, вы теряете кровь. — Заебись, — Рид на секунду прикрывает глаза и проводит языком по пересохшим губам. Коннор ждёт. Претензии, обвинения, ругань? — Молодец, Коннор, — невнятно бормочет Рид. — Мы его расколем, это точно. С-сукин сын… Рида увозят в больницу, Коннор остаётся, чтобы собрать улики и просканировать эту пыльную дыру для отчёта. Поездка в участок, пара часов в архиве и дорога домой — время летит быстро, и, когда Коннор выходит из такси, Хэнк как раз выводит Сумо на позднюю прогулку. К счастью, его настроение Хэнк считывает влёт и с расспросами не лезет, можно спокойно снять куртку, скинуть ботинки в прихожей, пройти в гостиную и упасть на диван. Наконец-то тишина, темнота, одиночество — то, что надо после такого дня. Пара часов стазиса и подзарядки, и Коннор будет готов ехать в участок снова. Впереди много дел.

***

Ветер за окном тревожит деревья, и их странные, причудливые тени скользят по потолку, неприятно напоминая когтистые руки, лишенные плоти и кожи. Ассоциация тревожная, есть в ней что-то от сегодняшнего дня. День этот не спешит отпускать, хотя формально он уже закончился и всё, что в нём было — в прошлом. На крышу падают первые капли дождя. Ещё и ещё, чаще, звонче и громче, пока дробь не сливается в белый шум, напоминающий помехи. Под такой звук хорошо бы погрузиться в глубокий стазис, нырнуть в спокойную тихую темноту, так глубоко, чтобы задачи, сомнения, преконструкуции и длинные ленты статистических выкладок показались далёкими и незначительными, как рябь на поверхности моря. То, что наверху, может волновать ветер, заставляя волны вздыматься пенными гребнями и яростно бросаться грудью на берег; может пригревать солнце в ясный летний день, повышая температуру верхнего слоя на несколько градусов выше средней. Но внутри, на глубине, всё всегда неизменно: те же течения, тот же холод и мирная, сонная темнота. Интересно, что люди чувствуют, когда спят? Полностью отключённое сознание, отсутствие контроля над телом… Сон — как маленькая смерть. Почему им не страшно засыпать? Погрузиться в стазис было бы неплохо, но Коннор не может. Он снова и снова прокручивает прошедший день в голове, вспоминает его посекундно. Тогда-то приходят сомнения, и вслед за ними — вина, колкая и липкая, как жвачка со стеклом: тянется, тянется бесконечно, а ещё режет и ранит, но не так, чтобы сильно. Скорее, неприятно. Через час Коннор сдаётся и узнаёт адрес больницы, куда увезли Рида, расположение цветочного магазина по пути. Риду, понятное дело, не нужны ни он сам, ни цветы, ни извинения — Коннор не обманывается на этот счёт, — но это нужно ему самому. Принятое решение словно бы снимает внутреннюю повисшую задачу, и Коннор наконец-то погружается в стазис. Спустя три часа он уже бродит по прохладному залу магазина среди высоких ваз с букетами и охапками цветов. Невыспавшийся флорист показывает готовые варианты, упакованные в цветную бумагу, посыпанные блёстками — ужасная безвкусица, — а потом, видя, что клиент не впечатлился, предлагает классику: красные, белые, розовые и жёлтые розы. Коннор вздрагивает всем корпусом и отходит от них подальше. В воздухе, холодном и влажном, разливается сладкий аромат лилий. Коннор идёт на запах и обнаруживает их в самом дальнем углу. Зеленые листья — яркие, блестящие, словно натёртые воском, Коннор даже трогает их пальцем, чтобы убедиться, что они настоящие. В вазе осталось всего три крупные ветки с белыми колоколами уже распустившихся цветков и одна, щедро усыпанная тугими зеленовато-молочными бутонами. К вечеру, в тепле, они раскроются: белые, нежные, с лепестками, присыпанными золотистой пыльцой. Коннор выбирает ветку, просит упаковать получше, и, расплатившись, бежит к ожидающему на обочине такси. В больнице приходится повоевать за право посещения больного. — Время посещения — с четырёх до шести, — строго сообщает дама за стойкой в холле. — Допускаются только члены семьи. — Вы не понимаете. Мистер Рид — детектив полиции, мы партнёры, — втолковывает Коннор, но дама перебивает его. — Насколько мне известно, браки с андроидами не регистрируют, — она отворачивается к экрану терминала и всем видом демонстрирует, что разговор закончен. — Вот зарегистрируйтесь сперва со своим партнёром, потом и приходите. А что, если бы и правда у Коннора был бы партнёр-человек? Он тоже не смог бы его увидеть? Гнев и острое ощущение несправедливости вспыхивают внезапно ярко, так, что Коннор подвисает. — Полиция Детройта, — он повышает голос и выбрасывает вперёд жетон. — Или я пообщаюсь с Гэвином Ридом, чтобы получить от него показания по делу об особо опасном маньяке, или заявлю, что вы мешаете следствию. Лицо дамочки вытягивается, придавая ей неуловимое сходство с печальной рыбой. — Пятый этаж, направо от лифта, палата пятьсот тридцать шесть, — выдаёт она. — Спасибо. Отличного вам дня, мэм, — концентрации яда в голосе Коннора позавидовал бы и австралийский тайпан. Он успокаивается только выйдя из лифта на нужном этаже. Душный, сладкий аромат лилий смешивается с резким запахом антисептика. Бутоны мягко кивают при каждом шаге, блестящая прозрачная плёнка бликует в ярком свете люминесцентных ламп. Коннор отступает в сторону, чтобы не мешать медбрату толкать по коридору пустую каталку, и с удовлетворением отмечает царящую вокруг чистоту. Отличная больница, да и рейтинг по городу довольно высок — здесь о Риде должны были хорошо позаботиться. Коннор душит чувство вины, уверенно шагая к нужной палате. Рид спит. Расслабленное лицо, освещённое серым утренним светом, кажется моложе — наверняка из-за того, что губы расслаблены, а не упрямо сжаты, как обычно, брови не нахмурены, глаза не изучают всё вокруг цепко и внимательно, иногда близоруко прищуриваясь, чтобы разглядеть мелкие детали. Коннор давно это заметил и даже предложил Риду записаться к окулисту. Реакция была моментальной, бурной, не лишённой некоторого изящества. Рид детально, с чувством и подробно объяснил, что думает насчёт непрошенных советов, при этом ни разу не перейдя непосредственно на личность Коннора — это делало невозможным расценивание тирады как оскорбления, одновременно лишая шанса оформить жалобу. Ваза для цветов находится на тумбочке рядом с койкой. Коннор наливает в неё воду, заодно осматривая и крошечную ванную — тоже чистую и аккуратную, выложенную голубой плиткой, — избавляет лилии от упаковки и пристраивает у изголовья. По-хорошему стоит оставить открытку и уйти. Впереди куча дел, допрашивать задержанного придётся в одиночку, а ещё перед этим хорошо бы повторно просмотреть все улики, собранные за время расследования. Логика подсказывает, что это здравое решение. Правильное. Но Коннор успел выяснить: некоторые выводы, подчинённые лишь логике и статистике, на поверку оказываются неверными. Хэнк говорит, нужно слушать сердце — расплывчатая и крайне сомнительная формулировка. У Коннора и сердца-то, строго говоря, нет. Если считать желаниями настойчивые запросы от системы на действия, то Коннор хочет остаться. Он колеблется три десятых секунды, а затем принимает решение: пишет Хэнку, что задержится, и опускается в жестковатое, обтянутое белой искусственной кожей кресло у окна. Как-то некстати приходит осознание, что девятнадцать процентов — немало, на самом-то деле. Коннор реконструирует ситуацию, если бы Рид попал в те четыре, которые грозили летальным исходом. Реконструкция ему не нравится. Особенно то, как система начинает сыпать алыми уведомлениями об ошибках, а эмоции, густо замешанные на вине и сожалении, вспыхивают так ярко, что температура корпуса резво подскакивает на полтора градуса всего за минуту. И продолжает расти; Коннор сворачивает все задачи и приоткрывает рот, активно вентилируя. Вина и сожаление — его частые спутники. Иногда, находя очередной обезображенный труп, жертву девианта, Коннор спрашивает себя, правильный ли он сделал выбор, на той ли оказался стороне. Но потом появляется новость о похищении и перепрошивке андроидов с целью продажи или обнаруживается разбитый в хлам корпус, который опознать можно лишь по пробам тириума или по номеру, выбитому на панелях, и Коннор успокаивает себя тем, что две разумные расы по-своему стоят друг друга. Как и они с Ридом. Внезапная мысль встряхивает не только логическую цепочку, но и весь корпус. Интересно, счёл бы сам Рид девятнадцать процентов оправданным риском, если бы речь шла о Конноре? Двадцать минут, которые он дал себе на то, чтобы дождаться, пока Рид проснётся, подошли к концу, а ровный ритм глубокого, размеренного дыхания подтверждает, что просыпаться тот не планирует. Коннор встаёт с кресла, подходит к кровати. В последний раз внимательно осматривает лицо, странно гармоничное в своей неправильности, подмечая резкую тень на щеках от ресниц, скользит взглядом по линии челюсти и останавливается на ухе — аккуратном, небольшом и розовом, с отчетливо заметными дырочками в пухлой мочке и в плавном изгибе арки хряща. Крошечный шрам от прокола под губой — может, раньше Рид щеголял с кольцом? Или это была штанга? Из-за щетины след на коже разглядеть сложно, но возможно. Если хорошо присмотреться, конечно. Коннор считает: бровь — первый прокол, уши — второй, третий, четвёртый, нижняя губа — пятый. Вероятно, есть ещё что-то в более… неочевидных местах. На этой мысли система, видимо, подвисает, поэтому Коннор поздно замечает, что ресницы дрогнули и ритм дыхания Рида вдруг изменился. Он громко чихает и окончательно просыпается. Лицо сразу же сковывает маска возмущения — но первую реакцию Коннор успевает отследить, и к лёгкому шоку от удивления явно примешивается что-то ещё, нечто странное. Больше всего похоже на волнение от резкого выброса адреналина. Неудивительно — Рид попадает в больницу из-за Коннора уже второй раз, правда, сейчас его вина скорее косвенная, но всё-таки факт остаётся фактом. — Ох, блядь, ты-то что тут делаешь? Только не говори, что стоишь и пялишься на меня, как долбаный маньяк. — Я принёс цветы, — получается неловко, но остальные варианты и того хуже. Потому что Коннор, хоть и не стоял, но пялился. — Хотел удостовериться, что вам стало лучше. Рид поворачивает голову и громко фыркает, заметив букет. А потом снова чихает. Дважды подряд. — С хуя ли ты лилии припёр, у меня на них аллергия. Добить меня хочешь? Коннор поспешно отступает от койки и выхватывает цветы из вазы. На пол и на брюки тут же течёт вода, но это ничего. Высохнет. — Прошу прощения, детектив. И за цветы… тоже. Рид внимательно смотрит на него покрасневшими глазами. Коннор почти уверен, что он что-то скажет, что-то очень важное — на лице его ясно читается надлом и решимость, всего секунду, но этого достаточно. — Ничего, жестянка, — говорит он, и это совсем не то, Коннор уверен. — Всё окей, вали уже. И веник забери. Решишь подлизаться, притащи пожрать, и не фрукты, а что-нибудь нормальное, понял? — Выздоравливайте, детектив. Уже в дверях его догоняет окрик: — И не вздумай устроить допрос без меня! Коннор качает головой, улыбаясь. По пути к такси он выбрасывает цветы в урну и взламывает медицинскую карту Рида. Ну и его личную почту заодно. Это не совсем честно, но Коннор почему-то не испытывает вины на этот раз. В конце концов, информация о группе крови, аллергии и перенесённых операциях может когда-нибудь спасти Риду жизнь. Всё исключительно ради дела — так Коннор говорит себе, хотя как в этом сможет помочь перечень всех сайтов, на которых Рид зарегистрирован, или названия его любимой закусочной, не совсем ясно. Неясно и то, почему отсутствие членства в клубе «Рай» — ещё до его закрытия, разумеется, — равно как и чеков оттуда или других подобных мест, приносит отчётливое ощущение удовлетворения. Интерес к личной жизни Рида вовсе не означает, что Коннор хочет стать её частью, так ведь?