Не трогай, не смотри и держись подальше

Момент не самый лучший, но с Ридом никогда не угадаешь. У него все моменты… неудачные. Осенние сумерки сгущаются быстро, словно на небо щедро плеснули чернилами. Коннор идёт вслед за Ридом туда, где их дожидается припаркованная тачка, и безнаказанно рассматривает широкие плечи и вихрастый затылок. Рид минует полицейскую голограмму, на ходу вытягивая из внутреннего кармана куртки мятую пачку сигарет. Коннор сперва слышит щелчок зажигалки, потом видит красный огонёк в темноте. Чуть позже — тонкую струю серебристого дыма. — Детектив! Нам надо поговорить. Тот дергает плечом, но не поворачивается. Приходится ускорить шаг, чтобы поравняться и глянуть ему в лицо. Интересно, что может порадовать Рида? Не вызвать кривую усмешку, а по-настоящему порадовать, так, чтобы улыбнуться широко и искренне, или смеяться громко, от души? За полгода совместной работы Коннор видел злого, флегматичного, саркастичного, обиженного, напуганного и заёбанного Рида; Рида, едва живого от усталости и возмутительно бодрого, с блестящими от передоза кофеина и сахара глазами. Расстроенного Рида, прямо как сейчас — губы упрямо сжаты, глаза прищурены — Коннор тоже видел много раз. А вот довольного, кажется, ни разу. Впрочем, сейчас-то точно нет повода для радости. Там, за спиной, криминалисты соскребают с асфальта труп. Такого они точно раньше не видели — уровень зверства кажется запредельным даже Коннору с его широкими границами понятий нормы. — Очевидно, что в наших отношениях есть некоторое напряжение... — Блядь, я из-за таких вот штук спецом не женился, и вот пожалуйста. Коннор продолжает, игнорируя выпад: — … и я полагаю, это одно из последствий инцидента в архиве. И на складе, когда я позволил вам упасть. — Инцидент — это когда ты меня разукрасил так, что я две недели в больничке тусовался? Градус неловкости возрастает, а вероятность удачного исхода разговора обрушивается сразу до двадцати восьми процентов. — Я сожалею о произошедшем. Хочу, чтобы вы знали: я мог и я должен был остановить вас без, эм, — система с некоторым трудом подбирает нужное слово, — последствий. Рид отправляет окурок в урну одним метким движением, останавливается у машины, спрятав руки в карманы — наверняка пальцы замерзли. К вечеру температура понизилась на три градуса и, судя по прогнозу, на днях должен пойти первый в этом году снег. — Окей, я понял. Забили, забыли. Давай только без этой хуйни, — Рид кривится и неопределённо взмахивает в воздухе рукой. Коннор невольно подмечает, что кончики пальцев и правда покраснели от холода, и под его внимательным взглядом брелок от машины выскальзывает из ладони и падает вниз, в темноту. — Блядь! Ну что за дерьмовый день, а? — Можете ударить меня. Рид, наклонившийся было за ключом, резко разворачивается. Коннор не удерживается и сохраняет снимок, уж больно забавно выглядит его лицо. — Нахрена?! — Думаю, таким образом мы урегулируем ситуацию. Вы же этого хотите? — Если бы я хотел тебя ударить — уже вмазал бы, поверь. Рид выпрямляется, неожиданно обречённо встречая направленный на него взгляд. И Коннор верит ему — моментально и безоговорочно. Это та правда, которую он так давно от себя отгоняет: Рид всегда честен, пусть даже иногда его честность щедро приправлена грубостью. Коннор не честен почти всегда. Может подстроиться под любого, манипулируя или играя в поддавки, жонглируя ролями, меняя маски так часто, что непонятно, где же в этом калейдоскопе он сам. И есть ли он сам. Коннор безошибочно находит упавшие ключи — в тени от колеса их и правда непросто заметить. Передавая их Риду, на секунду касается кончиками пальцев его руки. Кожа горячая, мягкая и упругая. Ощущение приятное, даже жаль, что оно длится всего один миг. — Я вам верю, — признаёт Коннор. Рид приподнимает брови и картинно разводит руками: — Ещё вопросы будут? Так и будем жопы морозить или уже двинем в участок? — В участок, — эхом отзывается Коннор и идёт к машине. Смутная недосказанность заставляет снова и снова прокручивать в голове диалог. Что-то есть во всём этом тревожное, неприятное. Коннор старательно не смотрит на Рида и его руки, спокойно лежащие на руле, на его колени и то, как лицо высвечивает свет фонарей вдоль шоссе. Затяжные дожди последних двух недель сменяет густой молочный туман. Бледная дымка не рассеивается до конца даже днём, с наступлением темноты полноправно наползая на город, и тот покорно уступает, постепенно в ней растворяясь, как будто туман — реален, а город — нет. Кто знает, может, если дымка станет чуть гуще и доберётся до Коннора, он тоже растает в ней, как и Детройт, но, в отличие от улиц, билбордов, высоток, торговых центров и автострад, сам он исчезнет насовсем. Вряд ли кто-то бы стал жалеть. Разве что Хэнк — мысль греет, но не так, чтобы очень. — По какому случаю дискотека? — внезапный вопрос заставляет вынырнуть из пучины рефлексии. — Простите? Рид, не глядя Коннору в глаза, красноречиво очерчивает несколько кругов пальцем около виска. — Это личное. — А, личное. С личным — это к Андерсону, да? Посмотреть на Рида хочется нестерпимо. Система предлагает снова и снова, Коннор упрямо смахивает в сторону и отмечает задачи как неважные. — В первый же день нашей совместной работы вы обозначили три правила. Желание держать дистанцию — вполне естественно, особенно с учётом моего прошлого, репутации и, — Коннор споткнулся, но твёрдо закончил. Раз уж начал, надо идти до конца, — нашей драки в архиве. — Я помню, что говорил. Не лапать меня, не таращиться и не дышать в затылок. Ты клал на это с прибором все эти месяцы, а тут вдруг такая щепетильность, и откуда взялась только, блядь! Если что, пункта «не разговаривай со мной» там не было. Туман за окном вроде бы становится гуще. Фары с трудом пробивают белую пелену всего на несколько метров перед носом тачки. Рид снижает скорость и едет медленно, внимательно вглядываясь вперёд. — Вы считаете себя хорошим человеком? — вопрос повисает в тишине. Коннор почти уверен, что это плохая идея. Рид сейчас, вероятно, разозлится, в лучшем случае — проигнорирует или отшутится. Но тот внезапно отвечает, уверенно и односложно: — Нет. — И вас это не волнует? — А должно? — Люди нуждаются в признании и принятии. Обычно это сопровождается следованием гласно и негласно утверждённым обществом паттернам поведения, что, в свою очередь, подкрепляется позитивной ответной реакцией социума, которая дарит ощущение общности, безопасности, причастности к группе. Должно быть, это приятно. Эндорфины, окситоцин… — Будь хорошим мальчиком, заслужи любовь, — Рид громко фыркает. — Говно-то какое, Иисусе! Вот что я тебе скажу, жестянка. Все мы, люди, полны дерьма, притом и в прямом, блядь, и в переносном смысле. И если для того, чтобы получить чью-то любовь, — на этом слове он фыркает ещё раз, — нужно притворяться, прятать скелеты по шкафам и вставать в выгодную позу, то этот кто-то смело идёт нахуй. Потому что говно всегда всплывает, просто чуть позже, и когда всплывёт, наступит жопа. Личность — не салат, из которого можно выкинуть оливки. Ты либо любишь сраный Греческий целиком, либо берёшь Коул Слоу, Цезарь или ещё какую хрень. Ну или идёшь нахуй. — Ого, — вырывается у Коннора. — Это очень… интересная позиция. Пожалуй, что-то в этом есть, — он медлит, старательно рассматривая пустую, затянутую белой пеленой улицу. — Спасибо. — Обращайся, — Гэвин поворачивается к Коннору, и тот, наконец, может взглянуть в ответ. Зеленоватые глаза смеются. К вискам разбегаются тонкие морщинки, и даже левый уголок губ ползёт немного вверх, складываясь в лёгкую полуулыбку. Насос сбивается с ритма. Интерфейс пестрит багами, а Коннор замирает — ему отчаянно хочется продолжить разговор, но тачка уже заворачивает на парковку возле участка. Эмоции накрывают с головой: любопытство, растерянность, предвкушение, страх, сомнение, нетерпение… Слишком много всего. Слишком. Может, даже и лучше, что они не успели договорить. Коннор не планирует приятельствовать с Гэвином Ридом, а такие разговоры явно выходят за рамки делового общения. Коннор меняет «Засранца» на «Детектива Гэвина Рида» и отправляет файл с заявлением на перевод в архив.

***

— Что-то в тебе изменилось, — задумчиво тянет Хэнк, внимательно оглядывая Коннора. Они перед телевизором вдвоём. Хэнк — в любимом кресле, Коннор — на диване; обычный субботний вечер, такой же, как и пара сотен до него. Разве что Коннор здесь всего на четверть: половина мощностей обрабатывает отчёт криминалистов и систематизируют данные по новому делу, а еще одна четверть… Одна четверть переписывается с Гэвином. — Что же? — рассеянно уточняет он для поддержания диалога. «Какие планы на вечер? Умираешь от скуки под боком у алкаша?» «Всё же лучше, чем продавливать диван в гордом одиночестве», — Коннор едва удерживается от улыбки, посылая ответ. Хэнк ставит пустую — третью — бутылку из-под пива на пол. Плотнее запахивает уютный полосатый халат на груди и снова внимательно присматривается. — Поза, мимика, жесты. Вчера услышал, как ты ответил на шутку Бена и чуть не сел, где стоял — на секунду показалось, что это Рид перестал материться. Сарказм, Коннор… Твой тон… Коннор расслабленно опускает затылок на спинку дивана. Он сидит, закинув ногу на ногу — лодыжка левой лежит чуть выше колена правой. — Хэнк, да он выдал расистское дерьмо под видом шутки, ещё и оскалился — ждал, что я проглочу, как и всегда. «С чего решил, что я дома, да ещё и один?» — пишет Гэвин. Через секунду прилетает и подмигивающий смайлик. — Вот! — торжествующе орёт Хэнк и выставляет вперёд руку, указывая пальцем на Коннора. — Вот о чём я и говорю. Словечки эти! Чёртов Рид, так и знал, что это хреновая идея. Назначу тебе другого напарника, давно пора! «Хэнк грозится найти мне нового напарника. Говорит, ты плохо на меня влияешь». «Воу, я ещё и не начал влиять! — Гэвин присылает смайлик с рожками. — Если серьёзно, хуйня какая-то. Я, блядь, уволюсь тогда, в гробу я видел такой эффективный менеджмент». — Мы прекрасно сработались, мне не нужен другой напарник. Показатели Рида… — Вертел я эти показатели! — рявкает Хэнк. — Ты оскотиниваешься рядом с этим придурком, и чем дальше, тем больше. Я не могу просто сидеть и на это смотреть! Раньше ты был совсем другим. Коннор, прошу тебя, одумайся, пока не поздно. Ничем хорошим это не закончится! «Значит, уволимся вместе». «Организуем своё дело, м? Частный сыск, как тебе идея?» — Раньше ты и не знал меня, Хэнк, — резко отвечает Коннор, вставая с дивана. — Может, я и правда оскотинился. А может, просто перестал быть удобным. Знаешь что, хочу перед тобой извиниться. Похоже, я слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством. — Злоупотреблял — что?! — голос Хэнка летит уже в спину. — Ты куда? А ну вернись! Коннор, мать твою Киберлайф, за ногу! «Эй, ты там завис, что ли?» «Ты не против, если я приеду?» «Блядь… Ну давай, хули нет-то. Я не дома, сейчас скину адрес». Через двадцать минут Коннор толкает тяжёлую деревянную дверь бара и окунается в густое тёплое марево звуков и запахов: сигаретный дым и громкая музыка, пиво и разговоры, пот и смех. Здесь мало света и мало места, столики стоят слишком плотно друг к другу, а людей наоборот, слишком много. И ни одного андроида. Гэвина нигде не видно. Коннор с трудом пробирается туда, где толпа стоит плотнее, окружая кольцом единственный бильярдный стол, освещённый парой низко подвешенных ламп. Там-то он и видит Гэвина, точнее, его обтянутую чёрной футболкой грудь и руки в пятне яркого тёплого света. Он явно рисуется, крутит кий в ловких пальцах и, хотя лицо скрыто в густой тени, Коннор точно уверен — нагло усмехается. Когда Гэвин с ленивой грацией наклоняется перед ударом, догадка подтверждается. Он доволен, лицо озарено улыбкой, и, судя по расслабленной, уверенной позе, в победе нет сомнений. Короткие рукава выгодно демонстрируют рельеф рук: мышцы плавно перекатываются под смуглой кожей. А когда Гэвин наклоняется, поворачиваясь боком, и прицеливается, край майки немного задирается, приоткрывая узкую бледную полосу с двумя аккуратными ямками и тёмную резинку белья над поясом джинсов. Коннор сохраняет этот момент и, устыдившись, прячет в тщательно защищенный от взлома файл. Просто… просто на всякий случай. Этим он не хотел бы делиться ни с кем. За миг до удара Гэвин окидывает взглядом круг обступивших стол наблюдателей и замечает Коннора. Сглатывает, выдыхает, ударяет кием по шару и… Промахивается. Его оппонент одним точным движением завершает партию и забирает пару двадцаток, лежащих на глянцевом бортике под ополовиненным стаканом пива. Гэвин, кажется, не сильно расстроен. Коннор с усилием протискивается к столу ещё ближе, но недостаточно быстро: высокий рыжий парень успевает подскочить к Гэвину, наклониться к его уху и что-то сказать, и, хотя Коннор не может разобрать слова из-за множества посторонних звуков, он уверен, что знает, о чём идёт речь. Судя по тому, как кровь приливает к лицу Гэвина, поступившее предложение имеет весьма интимный характер. Коннор и сам не знает, что на него находит, когда он позволяет себе обогнуть стол, шагнуть ближе к Гэвину и провести ладонью по его спине. Так, чтобы жест не остался незамеченным, как и то, что пальцы его интимно, по-хозяйски ложатся на поясницу. Гэвин поворачивает голову, чтобы посмотреть Коннору в глаза — система сама, без запроса, подмечает, как расширяются его зрачки и сбивается дыхание, а взгляд скользит чуть ниже и замирает на губах Коннора; его собственные приоткрываются на выдохе, словно Гэвин ждёт, что вслед за прикосновением последует поцелуй. Интерфейс захлёбывается перекрывающими друг друга сообщениями. — Ну гляньте-ка, ещё один любитель пластиковых задниц, — громко заявляет удачливый оппонент Гэвина. Коннор с усилием отвлекается от преконструкций, чтобы перевести на него взгляд и заметить неприятную ухмылку. — На вид — нормальный, и не скажешь, что роботоёб! Вокруг слышатся смешки. — Что ты сказал? — вспыхивает Гэвин. — А ну, сюда иди, паскуда сраная! — Гэвин, не надо, — Коннор жёстко хватает его за плечо и тянет к выходу. Вокруг нарастает возмущённый гул. Но, к счастью, толпа расступается, давая им возможность уйти. — Я из-за сраных роботов работу потерял, а теперь, куда ни плюнь — одни пластики! Даже поебаться не перепадает, блядь! — продолжает возмущаться обиженный парень. — Сраный ведроид убил моего соседа, задушил, и где он теперь, а? Сбежал в Канаду или тусуется на Иерихоне! — Да сжигать их надо было, а не права давать! — вторит кто-то из толпы. — Гэвин, — Коннор наклоняется к пунцовому уху. — Все нормально. Давай просто уйдём. Гэвин делает две попытки вырваться, обе — безрезультатно. Когда они пробираются мимо столиков, он стягивает с одного из стульев свою куртку. Коннор толкает дверь, и оба вываливаются наружу, в объятия ночной морозной прохлады. Гэвин выуживает из кармана сигареты, но прикурить получается с третьего раза, когда они уже заворачивают за угол. Гэвин поспешно затягивается, привалившись спиной к выщербленной кирпичной стене. — Ты охренел? — довольно спокойно интересуется он, выдыхая носом дым. — Какого хуя, Коннор? Нафига ты меня облапал, объясни? — Потому что захотел? Система фиксирует, как дёргается кадык, когда Гэвин нервно сглатывает. Его взгляд снова прикипает к губам Коннора, а затем поспешно ускользает влево и вниз, куда-то в сторону расписанной граффити витрины закрытого магазина. Потом вновь возвращается к губам, и тогда Коннор убеждается, что всё понял правильно. «Штанга или кольцо? Нет, точно не кольцо», — думает он. Реконструкция легко дорисовывает небольшой металлический шарик под губой, полукольцо в брови, добавляет пирсинг в уши. Риду идет. Даже очень. — И тебе понравилось, — уверенно продолжает Коннор. — Ты не спешил возмущаться. — Что, надо было сразу вмазать тебе? В следующий раз так и сделаю. — Следующий раз? — Бля-ядь, — стонет Гэвин, отходит от стены и отворачивается, зарываясь пальцами свободной руки в волосы. — Блядь, и зачем ты приехал! — Ты же за честность, да? — Коннор обходит его по кругу, чтобы снова оказаться лицом к лицу. — Ну так и будь честен, — и добавляет: — Пожалуйста. Он выхватывает сигарету из пальцев Гэвина и бросает её в урну, а затем подаётся вперед и целует обветренные, искусанные губы. Хватается за широкие плечи — сенсоры ярко и отчетливо фиксируют прохладу и гладкость кожаной куртки, ощущают ложбинку шва на рукаве и едва различимую фактуру материала. Язык скользит по самой кромке чужих губ — мягко, упруго, немного шершаво, — уверенно вторгается в чужой рот — горячо, влажно, — толкается глубже, задевая зубы — остро и твёрдо. Гэвин вцепляется в лацканы расстёгнутого пальто, и Коннор уверен, он знает, знает-знает-знает, что сейчас будет: пальцы сперва судорожно сожмутся на толстой шерстяной ткани, затем скользнут на талию, притянут его ближе, теснее, так, чтобы ускорившийся ритм работы насоса ощущался живым, горячим телом. Никогда ещё Коннор так жестоко не ошибался. Руки, секунду назад схватившие его за пальто, с силой отталкивают прочь: — Блядь! Гэвин смотрит на Коннора. Коннор молчит. Он занят — пытается справиться с бурлящим потоком тревожных уведомлений. Биокомпоненты нагреваются, и, если бы не распахнутое пальто и прохлада уже почти по-зимнему морозного вечера, насосу пришлось бы поспешно гнать тириум по системе охлаждения. — Из всех всратых идей эта — самая хуевая, ясно? Я же говорил, держись от меня подальше, и всё будет охуенно. Просто заебись будет, Кон. Куда ты лезешь? Зачем это тебе? У Коннора нет ответов. Он пожимает плечами и вздыхает, прочищая фильтры после прокуренного бара. Гэвин отходит ещё на полшага. — Надеюсь, ты понимаешь, насколько это тупо, да? Если нет — тебе скоро скажут. Дружок Андерсон один из первых, — горько выплёвывает Гэвин, погружая пальцы в и без того уже растрёпанные волосы. — Общественное мнение не в приоритете, — Коннор сам понимает, что фраза неловкая и какая-то синтетическая, но, перегруженный эмоциями, он не может выдать ничего лучше. Гэвин выуживает пачку сигарет из кармана, вытягивает одну и роняет под ноги. — Блядь, — бормочет он, достаёт вторую — та ломается у него в руках. — Вот с-сука! А знаешь что? Да пошло оно всё, — Гэвин бросает всю пачку на асфальт, подходит ближе. И целует, глубоко и пьяно. Руки Гэвина везде: гладят плечи, обхватывают затылок, скользят под пальто, уверенно вытягивают водолазку из-под ремня джинсов и гладят скин. Ладони прохладные, а касания — такие сильные и широкие, что ощущаются даже теми немногими сенсорами, которыми оснащён корпус. В технической документации всё это называется «нецелевым использованием оборудования», но конкретно в данный момент Коннору плевать на документацию, терминологию и даже на досадный недостаток комплектации по сравнению с андроидами-компаньонами. Облегчение накатывает волной, сильной и безудержной, и Коннору становится так хорошо, легко и одновременно смешно — как он мог ждать так долго? Зачем? Ведь всё было так рядом, почти на поверхности, только протяни руку и возьми. Гэвин жадно цапает твёрдую нижнюю губу, сразу же зализывает укус. Коннор рассмеялся бы в ответ на такую трогательную заботу — это совсем не больно, он вообще не чувствует боли, — но успевает он лишь слегка фыркнуть, прежде чем юркий язык скользит в лабораторию так уверенно, словно это прописали в базовой программе Гэвина Рида. Если бы она была, эта программа. Интерфейс захлёбывается ворохом оповещений, а главное из них дублируется пятьдесят шесть раз. Он был прав насчёт пирсинга. Он был прав! Пятый — в языке. Контраст шелковистой мягкости и гладкого, твёрдого металлического шарика встряхивает аналитические алгоритмы, и Коннор тянется навстречу, чтобы быть ближе, обнимать крепче, теснее, нежнее и дольше, как можно дольше. Хочется, чтобы чужой язык продолжал пытливо изучать лабораторию, и он не даёт Гэвину отстраниться, прихватывая зубами кончик вместе с пирсингом. И тот послушно замирает, даже дышать перестаёт. Попался. Теперь уже точно. Когда пульс Гэвина достигает неоправданно высокой отметки, а дыхание окончательно сбивается, Коннор отпускает его, прерывая поцелуй. Немного, ровно настолько, чтобы увидеть лицо напротив, безлюдную улицу и небо, затянутое мутной облачной пеленой. Ветра нет, зато пошёл снег: мелкая крупа сыплется равномерно и густо. Кругом будто бы становится светлее, хотя на всю улицу горит один-единственный фонарь, и тот на противоположной стороне дороги. Глянцевые бока и крыши припаркованных у обочины тачек, ленту асфальта и газоны успел припорошить тонкий слой снега. Встроенный хронометр подсказывает: прошло целых двадцать минут с начала… беседы. Снежинки путаются в волосах Гэвина, ложатся на плечи и тают, едва коснувшись кожи. Он тяжело дышит, грудь часто вздымается, а припухшие и яркие даже в скудном свете губы влажно блестят от слюны. И тогда в Конноре что-то ломается. Не буквально, конечно, хотя интерфейс и завален оповещениями. Какой-то баг закрался в строки кода. Иначе не объяснить, почему он не ощущает ничего даже отдалённо похожего на вину, сожаление или хотя бы осознание неправильности совершенно нелогичного поведения. Он хочет продолжить. Не здесь и, возможно, даже не сегодня. Но ​хочет. — Гэвин, думаю, тебе стоит пригласить меня к себе. — Я, кхм… приглашаю, — сдавленно хрипит тот в ответ. Коннор поспешно сворачивает преконструкцию, с готовностью предлагающую различные варианты продолжения вечера. Некоторые из них весьма занимательные… Но нет. Пара поцелуев в более подходящей обстановке и всё. Коннор не планирует ничего большего.

***

Гэвин два раза роняет связку ключей на крыльцо дома, потом долго не может попасть в замочную скважину. Ругается. Злится. — Ебучий случай, — цедит он сквозь зубы, — заменю всё на карту. Завтра же, блядь! Коннор наблюдает за ним с большим интересом. Растерянного Гэвина он видит впервые, притом так, чтобы наверняка и всерьёз, а не мельком, за секунду до того, как тот примется сыпать дурацкими шутками направо и налево или наезжать. Дверь наконец открывается. Гэвин отступает в сторону и приглашает широким жестом: — У меня срач, — заявляет он одновременно и с вызовом, и будто бы извиняясь. В прихожей темно, но Коннор отлично различает и брошенные кроссовки, о которые Гэвин, конечно же, спотыкается — приходится ловить его за локоть, не давая потерять равновесие, — и вешалку с куртками, и небольшой столик с банкой мелочи, чеками, фантиками и журналами. Гэвин идет прямиком к кухне, по пути включая торшер возле стены. Коннор начинает было сканировать обстановку, но почти сразу отменяет задачу. Он ведь не на работе, и использование привычных методов кажется чем-то… неправильным, пожалуй. Слишком явное у него преимущество. Это ведь не совсем честно, так? Поэтому он просто осматривается, принудительно отключив программу. Старый паркет поскрипывает под ногами. Слева — лестница, справа — широкий кожаный диван, накрытый пледом, пара кресел, здоровенный телик. Всё не новое, но добротное. Хотя на кухонном столе теснятся коробки из-под пиццы и пивные банки, Коннор бы не назвал это срачем. Следствием внеурочной работы и пофигизмом, скорее. Уютно здесь. Пожалуй, Коннору нравится. Гэвин открывает кран над раковиной и жадно пьёт. Коннор смотрит, как вода стекает по его подбородку, как двигается кадык — вверх и вниз, когда он делает глоток. Гэвин закрывает кран и, вытерев рот рукавом, оглядывается на Коннора. Беспомощно и почему-то виновато. — У меня нет тириума, извини. — Ничего страшного, — Коннор подходит ближе. Вся храбрость, наглость и напористость Гэвина куда-то вдруг девается. Что же это, неужели смущение? И правда, на щеках — пунцовые пятна, уши полыхают ярко-розовым, а руки не находят себе места: оттягивают ворот футболки, проводят ногтями по кромке расстегнутой молнии кожанки, зарываются в отросшие тёмно-русые волосы. Хочется успокоить. Не Гэвина, только его пальцы. Накрыть их рукой, просто чтобы прекратить нервные, асинхронные движения. И Коннор вдруг совершенно ясно осознаёт, что можно. Можно подойти, можно осторожно перехватить запястье, можно прижать доверчиво раскрытую ладонь к корпусу так, чтобы она ощутила ровную пульсацию насоса под тонкой тканью чёрной водолазки. Можно смотреть, как зрачки Гэвина расширяются, как он быстро облизывает губы кончиком языка. Можно слушать, как он удивлённо выдыхает: — Блядский боже. Его язык снова скользит по губам, зализывая трещинку, и Коннору отчаянно хочется и почувствовать, и увидеть крошечный стальной шарик пирсинга. Аккуратный и блестящий, как жемчужина на мягком, нежном бархате, только лучше. Конечно же, намного лучше. «Спрятанное от чужих глаз сокровище» — алгоритм наскоро подыскивает подходящее сравнение, но нихрена оно не подходящее. Даже преконструкция не нужна, чтобы понять, как Гэвин скривился бы, услышав что-то в таком духе. Поэтому Коннор молча отпускает его ладонь, оставляя её отслеживать ускорившийся на семнадцать процентов ритм работы насоса, чтобы коснуться небольшого шрама там, где раньше красовался пирсинг, а сейчас — лишь бледный штрих, рассекающий бровь. Скользит ниже — Гэвин послушно подставляет щёку под прикосновение. Совпадение идеальное: кончики ложатся на висок, а колючий подбородок упирается во взгорье ладони над запястьем. Словно руку Коннора делали ровно по мерке, чтобы она удобно обхватывала лицо Гэвина Рида. Коннор зачарованно наблюдает и запоминает: легкие, почти невесомые касания к тёплой коже, шершавая щетина, плавный изгиб обветренных губ, а потом… Потом эти губы ловят его пальцы, накрывают сразу две фаланги и скользят взад и вперёд, лаская, а интерфейс взрывается фейерверком уведомлений. Они сыпятся щедро, как весенний дождь — Коннор едва успевает отслеживать и перенаправлять в нужные подпапки. Гэвин старательно сосёт, втягивая щёки, но это не самое странное. Странно то, что он смотрит прямо в глаза. И тогда Коннор, вдруг решившись, снимает с руки скин. Он сходит плавной волной, обнажая пластик. Перламутровая белизна и глянцевая гладкость ярко контрастируют с мягкой кожей, вызолоченной тёплым светом торшера. Коннор думает, что это красиво, а ещё — что его понятия об эстетике, основанные на логике и статистике, тоже дали сбой. Потому что нельзя одновременно чувствовать так много. Кромка зубов — твёрдая, острая, царапает пластик. Мягкий язык — быстрый, юркий. Навершие пирсинга скользит по слегка ребристой поверхности кончика пальца, и контраст фактур весьма… любопытный. Коннор замирает, не решаясь нарушить тонкий момент. Чтобы не сломать что-то очень хрупкое, что протянулось между ним и Гэвином в обволакивающем мраке и тишине его кухни. А может и раньше, просто Коннор не отследил вовремя. Гэвин аккуратно придерживает его запястье — горячие пальцы лежат поверх стыка бледного скина и обнажённого пластика. Он двигает головой, отвлекаясь изредка и лишь для того, чтобы облизать слегка подрагивающую твёрдую ладонь и судорожно вдохнуть побольше воздуха. От уголка покрасневших, натёртых губ тянется тонкая нить прозрачной слюны. Глаза кажутся совсем тёмными, радужки почти не видно за чернотой зрачка, и ровный ритм насоса сбоит, пропуская удар, от осознания того, какой Гэвин смирный сейчас. Тихий. Не нападает, не защищается. И это всё — ради него, Коннора. Удивительно. На интерфейс сыпется град оповещений и предупреждений. Коннор смахивает их все разом — ни одно не касается работы. Они упорно всплывают снова и снова, лезут в приоритет, дублируются и множатся. На языке больше сенсоров. Облизать бы сейчас шею, широко и влажно, от ключицы до челюсти! Лаборатория выдаст веер восхитительных оповещений, а фильтры разложат на составные запах кожи, сигарет, отзвука пота, приглушенного резкой примесью дезодоранта. Но на пальцах сенсоров тоже немало. Хватает, чтобы… — Гэвин! Голос хрипит и надламывается. Корпус прошивает волной мелкой дрожи. Белые пальцы то погружаются в жаркий рот, то выскальзывают почти целиком. Губы Гэвина горячие, припухшие. Он вдруг отстраняется и дует на горячий пластик. Оптика снова сбоит, и Коннор не уверен, в чём причина: в том, как Гэвин смотрит на него, во внезапном контрасте температур или нехватке памяти из-за уведомлений, которые продолжают сыпаться неумолимым каскадом. Корпус повторно встряхивает от макушки до пяток — Гэвин вбирает в рот разом четыре пальца. Его губы влажно блестят, растягиваются вокруг белого пластика, и он старается. Он и правда очень старается. — Блядь, — вырывается у Коннора. Кажется, речевые фильтры тоже стоит проверить и откалибровать. Гэвин хитро щурится. Левой рукой нежно обводит насос по кругу прямо поверх водолазки, и Коннор стонет, хотя это и не очевидно — из горла вырывается статический хрип. Он не может сказать ни слова, но если бы мог, то велел бы продолжать и не останавливаться. Но Гэвин всё-таки останавливается. Пальцы перестают ласкать чувствительный край, тянут водолазку наверх, обнажая корпус. Прикосновение напрямую к кромке сердечника заставляет выгнуться навстречу, перехватить и направить движения: ну же, сильнее, быстрее, по кругу, да, вот так, так — правильно. «И-де-аль-но», — хочет выдохнуть Коннор, но не может. Он чувствует, чувствует… слишком много всего, а потом смотрит Гэвину в глаза и считывает страсть, и похоть, и что-то такое, от чего система вывешивает экстренное сообщение — требуется рекалибровка сенсоров, требуется очистка лога, требуется охлаждение корпуса, требуется перезагрузка — и Коннор вырубается, проваливаясь в вязкую темноту. Сперва в норму приходит система вентиляции, затем — оптика, а голос Гэвина он слышит почему-то в последнюю очередь. Коннор видит перед собой лицо, искажённое неподдельным ужасом, замечает, как паника сменяется облегчением. — Очнулся? Вот же блядь, детка... Ты как? Эй, — руки осторожно скользят по спине и плечам, — Коннор? Коннор, не удержавшись, фыркает, выпрямляется и поводит плечами. За полгода работы Гэвин проявил чудеса изобретательности, придумывая ему прозвища: ведро с болтами, жестянка, пластик, робокоп. И вот теперь — детка. Он задумчиво просматривает интефейс. Надо же, лог об ошибках пуст, оптика работает отлично, сенсоры тоже… — Всё хорошо, — удивлённо резюмирует Коннор. — Правда. Не делай такое лицо, я уверен. — И что это было? Ты вырубился, а я сам чуть кони не двинул. Охуеть можно! Ты бы хоть предупредил, что ли. — Да я и сам не знал! Вернее, я был в курсе, что такое возможно в теории: слишком много информации, перегрев корпуса, экстренный перезапуск систем... Но на практике это оказалось так быстро. Брови Гэвина сходятся на переносице, глаза тревожно изучают лицо Коннора. — Может, вызвать бригаду техников? Или доедем до сервисного центра, надо глянуть, где ближайший круглосуточный… — Гэвин… — Погоди, я посмотрю. Да где же телефон, ёб твою мать, был же в кармане… — Гэвин! — приходится крепко схватить его плечи и повысить голос на четырнадцать процентов от нормы. — Со мной всё хорошо. Просто, скажем так, слишком хорошо. Понимаешь? Лицо его сперва растерянно вытягивается, а затем озаряется улыбкой. Весьма самодовольной, надо признать. — Сочту за комплимент. Останешься? Надежда в хрипловатом голосе причиняет почти ощутимый дискомфорт. Коннор хочет, очень хочет, но в желание остаться примешивается нечто гораздо более сильное, неотвратимое и не оставляющее ни малейшего шанса. Страх. Гэвин переводит взгляд на висок Коннора — диод, должно быть, вовсю полыхает красным, — и лицо его застывает в странной маске натужного, неестественного спокойствия. Он явно всё понимает ещё до того, как Коннор говорит: — Это было бы неразумно. С учётом обстоятельств… мне нужна подзарядка, тириум и тщательная самодиагностика. Такси приедет через полторы минуты. Гэвин хмурится, задумчиво трёт бровь, проводит рукой по волосам. Неловкость возрастает, и Коннор думает, что полторы минуты — это чертовски долго. Он наблюдает, как Гэвин идёт к кухонному столу и начинает собирать смятые салфетки и пивные банки в кучу, а потом сгребает всё это в большой чёрный пакет. Словно Коннор уже уехал, хотя он ещё здесь — стоит, мигает чёртовым диодом, молчит и не знает, куда себя деть. Время на исходе, такси уже ждёт, и Гэвин, отправляя коробку из-под пиццы в компанию к остальному мусору, вдруг оглядывается. Скажет что-нибудь? Предложит остаться ещё раз? Коннор вдруг остро жалеет, что поддался страху. Может, ещё не поздно передумать? Но Гэвин молча кивает на дверь и отворачивается. — Доброй ночи, детектив, — произносит Коннор ему в спину, выходит из дома в темноту и садится в такси. Он допустил ошибку. Понять бы ещё, что именно ошибка: поцелуй, визит к Гэвину домой, то, что за этим последовало... Или отказ продолжать. Коннор смотрит на свои руки, обманчиво спокойно лежащие на коленях. Правая до сих пор без скина. Молочно-белый пластик бликует, отражая свет фонарей вдоль дороги. Блики преломляются на узких стыках, где фаланги обнимают круглые шарниры. Коннор не задумывается, когда подносит пальцы к губам и касается их кончиком языка. Состав образца всё тот же. Но этого, кажется, совсем недостаточно. К Хэнку возвращаться нет желания. Мотель кажется лучшим вариантом, тем более, что большинство обзавелись как зарядными станциями, так и вендинговыми аппаратами с тириумом — новая жизнь, новые правила. Найти квартиру быстро вряд ли получится, но это ничего. Вещей у Коннора немного, а в плане удобств нужно ещё меньше. Путь до мотеля занимает пятнадцать минут, и это время стоит потратить на рекалибровку и проверку хотя бы части систем или на поиск небольшой студии для аренды. Вместо этого Коннор несколько раз пересматривает все записи из папки «Детектив Гэвин Рид», потом, немного поколебавшись, переименовывает её снова — на этот раз просто «Гэвин Рид». Всё оставшееся время пути задумчиво крутит старый файл заявления о переводе и, когда машина останавливается, удаляет его. Этот эпизод всё ещё можно попытаться замять как досадную случайность, а вот если позволить себе зайти чуть дальше, Гэвин быстро разочаруется, обнаружив невозможность заняться сексом привычным для человека образом. Возможно, его развлекут альтернативные варианты, но надолго ли? Месяц, два, а потом… Коннор не знает, что такое физическая боль. Зато теперь он в курсе, что такое боль душевная, если осмелиться назвать комплекс приобретённого опыта, рефлексии и исходного кода душой. И это лишь отзвук тех эмоций, которые он испытает, когда Гэвин решит переключиться на более подходящего партнёра. Нет, такой опыт ему совсем ни к чему. Лучше удовлетворить любопытство с кем-то другим. Одно ясно совершенно точно — Коннор не собирается спать с Гэвином.