Часть 3
4 марта 2022 г., 01:08
В клубе накурено, людно и шумно. По правилам курить в зале нельзя, но всем глубоко плевать, в особенности бармену с длинными цветными дредами — тот ловко разливает тириум и алкоголь, дымит сигаретой и безбашенно играет бровями, флиртуя с рыженькой де… нет, с KL900. Редкая штучка. Но не такая редкая, как RK.
Коннор мельком оглядывает заполненный до отказа танцпол: густая толпа двигается под музыку, как однородная биомасса. Легко представить, что все разом законнектились или словили один и тот же вирус, заставляющий дёргаться в такт ритму, хотя это невозможно — сорок семь процентов посетителей являются людьми. От одной мысли, какие трояны можно схлопотать, если решиться на коннект в таком месте, Коннор невольно хмурится и дёргает плечом.
Впрочем, у него всё равно другие планы.
Долго разглядывать обстановку Коннору не дают: бурлящий поток новоприбывших несёт его вглубь зала сам собой, как бревно по руслу горной реки. И он послушно плывёт по этой реке — что ещё остаётся? Он же сам сюда пришёл.
Веер лазерных лучей, яркие вспышки света, слишком громкая музыка, чужие острые локти и спины, удушливый запах — сигаретный дым, духи, пот, пролитый тириум и алкоголь смешиваются в странный, отталкивающий коктейль — Коннор с трудом борется с желанием уйти прямо сейчас.
Ему на спину кто-то тяжело наваливается, цепляется за одежду. Сенсоры сигнализируют, что по джинсам течёт тёплая жидкость, а ольфактометр распознаёт резкий запах солода. Коннор едва успевает отменить непроизвольную команду: вывернуться из захвата, оценить обстановку, повалить противника на пол, обездвижить.
Он не на работе. Он не на работе.
— Ой, приятель, прости-и, — тянет кто-то, наконец, отпускает Коннорову футболку и ломится вперёд, чтобы взглянуть в лицо. — Меня толкнули, и я тебя облил. Ого, да ты красавчик, мать твою… ну, в смысле, «Киберлайф» твою... ебать за ногу. Или как там говорят?
Коннор замирает. Незнакомец сильно пьян, в руке держит ополовиненный бокал с пивом, которым облил и Коннора, и себя. Но не это привлекает внимание.
Он быстро фиксирует параметры, узнаёт возраст и имя, наличие судимости за мелкое хулиганство — это всё неважно. Коннор отмахивается от информации, чтобы сосредоточиться на главном: недельная щетина, тяжёлая челюсть, пирсинг в брови, небрежно распахнутая рубашка, демонстрирующая проколотые соски и тёмные волосы на груди…
Коннор решает, что этого достаточно. Он не уверен, для чего именно достаточно, на самом деле он не уверен ни в чём.
Прошедшая неделя далась тяжело. Коннор почему-то ожидал, что после произошедшего Гэвин как-то изменит к нему отношение. Будет смущён, зол, обижен. Но на следующий же день тот пришёл на работу в обычное время, привычно бросил мимоходом: «Привет, жестянка!», и во всём остальном вёл себя так, будто бы ничего не произошло.
Коннор терял контроль.
Голова почти против воли постоянно поворачивалась в сторону Гэвина, а оптика фокусировалась в первую очередь на нём даже на месте преступления. Приходилось каждый раз с усилием исправлять приоритет команд, а стоило Гэвину снова мелькнуть в поле зрения — все настройки слетали, и приходилось начинать всё с начала. За семь дней Коннор совершенно измучился.
И вот он здесь. Облитый пивом, окружённый людьми и андроидами.
— Хочешь заняться сексом? — предлагает Коннор новому знакомому, надеясь, что он услышит его голос, несмотря на грохот басов и ритмичные электронные биты.
Глаза парня округляются. Он на миг теряет равновесие, хватает Коннора за плечи, кричит ему в ухо:
— Я отымею тебя до перезагрузки, обещаю! Буду трахать всю ночь, — и пьяно смеется.
Коннор молчит. Кто кого будет иметь — вопрос, но обсуждать детали на танцполе крайне неразумно. Вместо этого Коннор хватает парня — Фила, так его зовут — за руку и скользит сквозь толпу в сторону лестницы на второй этаж. Лучше бы обойтись без имени, но так будет легче установить контакт. А потом… потом можно удалить его из памяти.
— Поехали ко мне, — орёт Фил, бесцеремонно лапая Коннора за талию.
Он не хочет никуда ехать. Это долго, муторно и грозит чем-то большим, нежели то, на что он готов. Поехать к кому-то означает увидеть кусочек чужого мира, и безымянный незнакомец из клуба перестанет быть не только безымянным, но и незнакомцем. Это даст ему право потребовать в ответ что-то ещё помимо секса.
Поделиться личным. Сказать своё имя. Остаться до утра.
— Нет.
— Ну как хочешь, — обиженно отзывается Фил.
Следом всё-таки идёт и даже расстаётся с ополовиненным пластиковым стаканом — оставляет на краю стойки, — хотя Коннор уже не держит его за руку и насчёт пива помалкивает. Они поднимаются на два пролёта, минуют небольшую площадку-балкон, с которой весь клуб виден, как на ладони, и оказываются в узком и длинном коридоре. Музыка здесь звучит чуть тише, басы уже не отзываются вибрацией в корпусе. Не сказать, что это неприятно — скорее, непривычно, а в сочетании со всем остальным вызывает желание сбежать подальше. Лучше всего — домой.
Он ещё не закончил.
Коннор здесь впервые, но подробно изучил всю доступную информацию в сети. Он знает, что нужно сделать: дойти до конца коридора, туда, где за небольшой стойкой их встретит улыбчивая девушка, примет оплату вперёд и выдаст ключ-карту от крошечной комнатки. Коннор выполняет все пункты, стараясь не вглядываться Филу в лицо — это очень портит настрой, от которого и так мало что осталось, кроме упрямства и желания во что бы то ни стало довести дело до конца.
Когда дверь номера открывается, Коннор замирает на пороге. Интерфейс перекрывает настойчивое предложение развернуться и уйти прямо сейчас, но он делает над собой усилие — снова — и остаётся. Делает три шага вперёд и один в сторону, пропуская Фила в комнатку. Закрывает дверь.
Как безыскусно.
Он видел фотографии подобных… номеров. Реальность оказывается гораздо более информативна. Коннору не нравится здесь всё: неровные стены цвета васаби, пол, выложенный дешёвой, скользкой плиткой, душевая кабина прямо в углу, всего в метре от кровати, обтянутой искусственной кожей. Здоровенный дозатор смазки, прикрученный прямо к стене, ему тоже не нравится, хотя расположение и само наличие совсем не противоречит логике. Скорее наоборот.
Почему-то именно диспенсер оскорбляет чувства Коннора больше всего. Разумеется, всем, кто забредает сюда, ясна цель визита, но разве обязательно выставлять её настолько напоказ, даже не пытаясь припудрить уродливое, похотливое убожество? Система начинает рассчитывать, сколько людей и андроидов побывали здесь со дня открытия, но Коннор круто сворачивает вычисления — он не хочет этого знать.
Он хочет поскорее закончить и уйти.
Поэтому тянется к выключателю и убавляет интенсивность освещения на минимум, а после — поворачивается к неловко мнущемуся посередине комнатки Филу, чтобы притянуть его к себе для поцелуя. Колкая щетина, мокрый язык, шершавые губы. Тёплое тело под руками. Жадные руки ползут к ремню джинсов и ныряют под него, лапая задницу. Коннор не анализирует образец — это бесполезно, скорее, даже сделает хуже, поставив перед фактом недостаточного соответствия.
Он ждёт.
Ждёт, что губы, облизывающие его рот, встряхнут алгоритмы и перемешают приоритеты, что пальцы, царапающие короткими ногтями скин, пошлют волну странного томления по всему корпусу и заставят хотеть большего. Коннор не знает, насколько поцелуй техничен, потому что всё, что он нашёл на этот счёт в сети, упирается в субъективные факторы. Его субъективные факторы твердят — это не то. Секунды идут, но ничего не меняется. Мокро, жарко и, пожалуй… противно.
Ладно, стоит признать, что эксперимент провалился. С треском.
Вывернуться из хватки жадных рук совсем не трудно. Фил сперва снова тянется к Коннору, но тот отступает на шаг, и вряд ли что-то могло бы быть более красноречивым. Когда Коннор уходит, в спину ему летят ругательства и оскорбления, и это так же неважно, как и имя случайного знакомого.
Контраст прокуренной духоты с чистым морозным воздухом с размаху шибает по сенсорам, заставляет притормозить в пяти метрах от входа для рекалибровки. Коннор не любит холод, от него тириум густеет и процессор сбоит, хотя сейчас эта свежесть оказывается даже приятной. Он рад быть здесь, рад снова быть один, но чувствует себя невероятно грязным: от одежды пахнет сигаретным дымом и алкоголем, на джинсах всё ещё не высохло пятно от пролитого пива, на корпусе остались следы чужой слюны — всё это ерунда по сравнении с мутной взвесью, поднявшейся внутри.
Если бы он решил заглянуть в сад Дзен сейчас, обнаружил бы там сухие, колкие ветви роз и топкую жижу, схваченную тонкой ледяной коркой у самого берега. Вряд ли бы шёл снег. Пожелтевшая трава и размытые от проливных ливней тропинки оставались бы на виду, а тяжёлая серая пелена не пропустила бы лучи солнца — только ровный, тусклый свет, обесцвечивающий и без того унылые краски.
Воспоминания об упрёках остаются в лабиринте плохо освещённых коридоров. Там же блуждают и жалкие отговорки насчёт того, что ему просто любопытен секс с человеком. Отчасти это так, но лишь наполовину — уютная полуправда, способная немного отсрочить принятие неизбежного.
Дело вовсе не в любопытстве.
Коннор смотрит, как ветер закручивает снежные вихри. Белая крупа легко взмывает над асфальтом, танцует, подхваченная упругим потоком воздуха, затем опадает обратно, укладываясь ребристыми белыми барханами. Из-за закрытых дверей доносится музыка — если то, что звучит в клубе, вообще можно считать музыкой. Коннор застёгивает пальто и идёт по заснеженной тихой улице без какой-либо цели, просто, чтобы занять себя чем-то помимо размышлений.
Он хочет секса с человеком, но не с любым, а с одним, конкретным. Строго говоря, Коннор хочет не только секса, ему нужно гораздо больше, желательно — всё и без остатка, ну или хотя бы то, что Гэвин будет готов дать, если вообще захочет иметь с ним дело после позорного бегства.
Реконструкция врывается на интерфейс так стремительно, что Коннор не успевает отменить задачу. А когда на весь экран разворачивается запись того самого вечера, он уже не уверен, что не хочет пересмотреть ещё раз. Коннор снова видит и почти что чувствует, как обветренные губы и нежный язык ласкают его пальцы, почти что ощущает осторожные прикосновения к кольцу регулятора. Сенсоры прошивает насквозь острым удовольствием, в памяти сами собой всплывают результаты анализа слюны и запаха, и Коннор вдруг отчётливо понимает, что нужно делать.
Он вызывает такси.
***
Когда Коннор жмёт на кнопку звонка третий раз, становится страшно. Страх обоюдоострый. С одной стороны — ужас от того, что Гэвин не откроет. С другой — что откроет, и нужно будет что-то с этим делать. Кажется, больно будет в любом случае. Вряд ли его ждёт тёплый приём. Три раза — вполне достаточно, чтобы понять, дома человек или нет. Намерен он открывать или… С той стороны слышатся шаги и приглушённое ругательство. Коннор замирает, когда дверь распахивается и перед ним предстаёт Гэвин в сером халате — мокрые волосы стоят дыбом, подбородок и щёки гладко выбриты. — Какого хрена? — интересуется он. Судя по тону, если и злится, то не слишком-то сильно. — Можно, я зайду? Гэвин секунду смотрит на Коннора, раздумывая. Фоновый анализ подсказывает, что он колеблется, и желание шагнуть вперёд ещё до озвученного вердикта получается подавить с трудом. — Ну, проходи. Да поживее, холодно — пиздец. Невероятное облегчение совершенно неуместно и совсем, совсем не логично. Окей, Коннор готов признать — девиация могла затронуть его когнитивные способности. В конце концов, на эмоции тратится столько мощностей, им же надо откуда-то браться. То, что испытывать чувства так тяжело, Коннор даже не догадывался. Если бы он знал, может, и не стал бы стремиться выбраться за алую стену. Коннор обнаруживает себя уже в гостиной. Пытается отмотать воспоминания назад, но видит лишь белый шум и помехи, да ворох плашек оповещений системы о нестабильности и багах. Гэвин здесь, перед ним, стоит со скрещенными на груди руками, хмурый и мокрый, пахнущий мылом, шампунем и гелем для бритья — звонок в дверь застиг его в ванной. — Зачем пришёл? Выкладывай и вали, у меня планы. Гэвин всё-таки обижен. Нарочитая грубость не раздражает — Коннор научился смотреть сквозь неё. Конкретно сейчас под бронёй угадывается страх, и это придаёт сил. — Ты мне нужен, — признаёт он, и от волнения голосовой модуль подводит — в чистый звук вплетается шипение статики. Коннор делает шаг вперёд. Планы на вечер... Ложь или нет? Может быть — догадка неприятно поражает — Гэвин собирается пойти в бар или клуб, чтобы найти кого-то для одноразового секса? А может, этот кто-то уже найден, и вовсе даже не на одну ночь, и теперь Гэвин поедет на свидание? Не случайно же он побрился, а не подровнял щетину, как обычно. Мысль колется и жжёт, заставляя жалеть и о сказанном секундой раньше, и о дурацком, поспешном решении приехать. Маска падает с лица Гэвина: недовольно сведённые брови удивлённо взлетают вверх, зрачки затапливают радужку, из груди вырывается прерывистый вздох. Коннор фиксирует малейшие движения так тщательно, будто бы от этого зависит его жизнь. Ну, не такая уж большая ценность, на самом-то деле, но… Но это кажется важным. — Ты мне нужен, — повторяет он и понимает, как же жалко выглядит сейчас. Как всё это невыносимо глупо. Сейчас Гэвин возьмёт себя в руки и выставит его за дверь, и будет прав. Но Гэвин берёт в руки не себя, а Коннора. Не выставляет за дверь, а прижимает к себе. Не гонит прочь, а целует с голодной жадностью, от которой датчики положения сбоят и Коннор на долю секунды перестаёт понимать, где верх и где низ. Его руки гладят спину через пальто, и Коннору отчаянно хочется его снять, и футболку, и джинсы, и Гэвинов халат — всё, всё снять, чтобы ощутить прикосновение кожи к скину. Он почти наверняка уверен, что ему понравится, на восемьдесят три процента, а на оставшиеся семнадцать — что все датчики разкалибруются разом и шибанут по системе ворохом сверхважных оповещений. Когда Гэвин разрывает поцелуй, Коннор тянется за ним следом. Но руки Гэвина упираются ему в грудь, и он, приподняв вопросительно бровь, выдаёт: — Если бы ты был человеком, я бы спросил, чем ты обдолбался. Куревом и алкашкой несёт — за милю учуешь. Где ты был? — Я хотел быть здесь, — ответ не совсем честный, вопрос-то был про другое. Коннор замирает под пытливым взглядом, лихорадочно пытаясь подобрать нужные слова, и все они кажутся плоскими и лишёнными смысла. Он снова ощущает себя жалким и беспомощным — он, машина с огромными вычислительными мощностями, с усиленным ударопрочным корпусом, самый быстрый, самый обучаемый прототип. Дело, конечно, не в Гэвине. Если с ним Коннор справиться может — в случае необходимости, конечно, — то эмоции накрывают его сильно и неумолимо, и бороться с ними так же тяжело, как пытаться руками остановить прибрежную волну. — Я грязный, — извиняясь, произносит он наконец. Он хотел бы спросить столько всего. Можно ли принять душ здесь? А остаться? Разрешишь ли раздеть тебя, узнать поближе, задать хотя бы пару сотен вопросов? Коннор не успевает задать ни один. Гэвин снова притягивает его к себе, сминая рот поцелуем, и тянет в сторону дивана, на ходу избавляя Коннора от пальто. Сам Коннор раздвигает ворот серого халата, и наконец видит крепкую грудь, поросль тёмных волос, и шрамы, и… Шесть, семь — ещё два прокола в тёмных сосках, маленьких и аккуратных. Гэвину, наверное, холодно, потому что они… стоят. Ещё никогда девиация не накрывала Коннора с такой силой. Противиться предложениям, рождённым вопреки всякой логике, просто невозможно, и он сдаётся: порывисто склоняется вниз, чтобы широко провести языком по влажной коже. Калейдоскоп уведомлений застилает интерфейс так, что Коннор почти слепнет: гладкость кожи и мягкость темных волосков на ней, остаточный образец геля для душа, неровный край старого шрама, тугой круглый сосок, который он прикусывает слегка — всё это чрезвычайно важно. Системы работают на пределе мощности. Распознают, анализируют, запоминают. Гэвин стонет. Коннор не только слышит, но и ощущает вибрацию грудной клетки — Гэвин громкий, и хочется сделать что-то ещё, чтобы узнать, насколько. Коннор обводит сосок кончиком языка, дразнит, лаская, и его вознаграждает новая серия звуков, каждый из которых вызывает небольшой системный сбой. Он уже не обращает внимание на всплывающие предупреждения. Руки Гэвина беспорядочно гладят его плечи, затылок, спину и руки — всё, до чего он может дотянуться, и это хорошо, даже очень, но мало. Приходится оторваться от груди Гэвина — в ответ ему достаётся разочарованный стон, — чтобы опрокинуть их обоих на диван. От близости и жара живого, податливого тела под ним Коннора ведёт, он теряет контроль, но это не пугает, хотя и должно. Он даже не сопротивляется, лишь выбирает из веера предложенных вариантов действий, потому что каждое из них, буквально любое, обещает ещё больше удовольствия, в этом Коннор не сомневается. Он возвращается к губам Гэвина, лижет их, сминает своими, прижимается плотнее и толкается языком в приглашающе приоткрытый рот. Они изучают друг друга; насчёт Коннора это очевидно, но он почти уверен, что и Гэвин со своей стороны тоже узнает что-то новое. Вряд ли у него был опыт с другим RK — это просто невозможно, общая память подсказала бы. Ему очень хочется верить, что происходящее важно для Гэвина хотя бы наполовину так, как для самого Коннора. Поцелуй напоминает причудливый танец, и кажется, что они интуитивно угадывают движения друг друга, калибруются, подстраиваясь под общий ритм. Похоже на неглубокий коннект, — открытие, что люди способны на такое, изумляет. И то, с какой лёгкостью Гэвин раздвигает колени, обхватывая ногами корпус и прижимаясь к Коннору теснее, удивляет не меньше. Грудь Гэвина тяжело вздымается, он быстро и поверхностно дышит; рот, блестящий от слюны и припухший от горячих поцелуев, приоткрыт; глаза ярко сверкают и кажутся совсем чёрными — но это, наверное, оптика сбоит. Коннору на долю секунды становится жаль, что он не успел стянуть джинсы. Гэвин, видимо, приходит к аналогичному выводу: его рука скользит между их телами, сперва развязывает пояс халата, а после — ложится на молнию джинсов, и тогда Коннора вдруг обжигает стыдом. Он видит желание Гэвина, понимает, к чему всё идёт, и отчаянно хочет оправдать ожидания, да только вот мало что может предложить. Андроид-детектив — модель для совсем других нужд. Гэвина ждёт большое разочарование. Коннор знает, он думал об этом и предполагал подобный сценарий, но… Обратного пути уже нет. Разве что отсрочить неизбежное. Он перехватывает правую руку и заводит её Гэвину за голову, прижимая к подлокотнику дивана; тот сразу же тянется к ширинке левой, и Коннор готов — ловит её тоже. Гэвин дёргается под ним, но молчит, только дышит тяжело и быстро. — Гэвин, пожалуйста. И тот сдаётся. Расслабляется. Теперь можно отпустить запястья и скользить по горячей коже, проезжаясь губами по шее, груди, плоскому животу — здесь Коннор задерживается, облизывая тонкую тёмную дорожку, ведущую ниже. А потом приподнимается, чтобы сперва посмотреть и лишь потом взять член Гэвина в рот, и от увиденного тело встряхивает, как если бы Коннор прикоснулся к оголённому проводу, потому что — восемь, восемь! Коннор смутно догадывается: он предельно субъективен сейчас, но крупный член, опутанный рельефной сетью вен, кажется ему идеальным, как и тёмная, блестящая головка, и металлическое кольцо пирсинга, одна часть которого прячется в аккуратной дырочке, истекающей смазкой, а другая, вместе с небольшим шариком, оплетает самый кончик, прикрывая уздечку. — Нравится? — уточняет Гэвин в своей извечной манере — с лёгким вызовом. — Очень, — хочет сказать Коннор, но голосовой модуль выдаёт лишь шипение и треск. Ладно, он покажет, как ему нравится. Губы ловят головку и язык тут же принимается скользить по кругу, слизывая густую каплю предэякулята. Коннор бережно перенаправляет образец в хранилище улик, чтобы проанализировать чуть позже — сейчас он не может, и так температура превышает норму на тридцать один процент и растёт. Гэвин нетерпеливо толкается вверх. На его бедро ложится тяжёлая белая рука — когда с неё успел сойти скин? — не давая своевольничать. Шарик и кольцо пирсинга — твёрдые, гладкие и горячие; ствол — почти такой же твёрдый и рельефный, а ещё очень нежный; головка — упругая и шелковистая, и Коннор не знает, куда деться от всей этой информации, он тонет в ней, он горит — интерфейс взрывается предупреждением о перегреве, — и надо остановиться прямо сейчас. Он не хочет останавливаться. Вся система сконцентрирована на данных от сенсоров губ и языка, и Коннор не намерен спешить, наслаждаясь медленным скольжением, но, когда слышит полувсхлип-полустон и бросает взгляд на лицо Гэвина, искажённое в сладкой муке, меняет решение: плотнее обхватывает член и ускоряет темп. Руки Гэвина всё ещё за головой — пальцы судорожно сжимают ткань обивки, — и от такого послушания Коннора простреливает внезапной острой нежностью. Несколько быстрых движений заставляют Гэвина кричать. — Бля-ядь! Иисусе! Коннор чувствует, что сейчас всё закончится. Он успевает выпустить член изо рта, заменив губы рукой, и даже проводит вверх-вниз один раз, не забывая приласкать самый кончик вместе с пирсингом, прежде чем Гэвин выгибается дугой, подбрасывает бёдра вверх и кончает. Тёплое и густое выплескивается и на щёку Коннора, и на Гэвинов живот; мутные капли стекают вниз — диван точно испачкается, но, кажется, никому до этого дела нет. Гэвин медленно остывает, опускает — наконец-то! — руки на плечи Коннору, пока тот наклоняется и лижет влажный след на коже. Ему совершенно точно необходим и этот образец тоже. Больше всего хочется прижаться к груди Гэвина, слушать ровное, постепенно приходящее в норму биение сердца, ощущать его толчки сенсорами на щеке и лежать кожа к коже до тех пор, пока хрупкая иллюзия не развеется. Пока Гэвин не скажет или не сделает что-то такое, от чего станет ясно: он сожалеет. Ему стыдно. А может, это и не значит ничего — так, всего лишь эпизод, один из многих. Чужие ладони нежно поглаживают спину: сенсоры улавливают давление и тепло. — Сними уже эти чёртовы джинсы, детка. — Нет, — Коннор отзывается слишком поспешно. — Да. — Ты не понимаешь, — он может скрыть отчаяние в голосе, но зачем? Всё и так очевидно. — Лучше не надо. Я… поеду, пожалуй. Тело под ним, до этой минуты расслабленное, мгновенно напрягается, а Коннор и правда перегрелся — только этим можно объяснить, как Гэвину без особого труда удаётся перевернуть его на бок и прижать к спинке дивана. Им тесно, сиденье узкое, и бедро Гэвина лежит ровно между ног Коннора, и всё это странно и непохоже на то, чего он ожидал. — Никуда не отпущу. — Гэвин… — Не-а. Не прокатит. — Там ничего нет, ясно?! Молчание в ответ служит недобрым предвестником грядущей катастрофы. Ну, как катастрофы… Коннор её переживёт. Деваться-то особо некуда. Он сам захотел узнать, каково это, и вот — узнал. — Я в курсе, — произносит Гэвин и мягко фыркает. — Что, думаешь, я не догадался глянуть твою документацию? Да я три вечера убил, продираясь сквозь плетения словес. Не могли нормально написать, не инструкция, а шифр ёбаный, блядь. Коннор подвисает на одну шестнадцатую долю секунды. Обычно он соображает оперативнее — температура мешает. Корпус остывает понемногу, хотя и недостаточно быстро. — Так что снимай уже эту срань и дай посмотреть на тебя. Выпутываться из одежды в такой тесноте неудобно. Гэвин пытается помогать, хотя больше мешает, конечно, но Коннор не признается ему ни за что: не так важно, что он делает и как. Главное — почему. Алгоритмы предполагают пять версий навскидку, и Коннор отчаянно цепляется за одну. Хочет в неё верить, жаждет подтверждения. И Гэвин даёт ему подсказку, сползая чуть ниже и принимаясь ласкать кольцо регулятора кончиками пальцев, губами и языком. Импульсы удовольствия отдаются во всём корпусе, отзываются в каждом сенсоре, и это кажется странным — руки техников дотрагивались до регулятора, меняли насос и проверяли работоспособность систем; иногда это бывало приятно, но не настолько. Всё дело в Гэвине, видимо. Вот и ответ, такой простой и одновременно сложный. Пальцы неконтролируемо вздрагивают на плечах Гэвина. Чувствительность выкручена на максимум, хотя Коннор не давал такой команды, и каждое движение языка с шариком пирсинга отзывается волной импульсов, от которых система взрывается перекрывающими друг друга уведомлениями. — Коннор, — дыхание на скине кажется прохладным, хотя это не так, это Коннор горячий. — Детка… Можно? — Да, — скрежет в голосе не позволяет точно догадаться, разобрал Гэвин слово или нет. Видимо, он всё-таки понял, потому что пальцы перестают гладить чувствительный край, а надавливают справа и слева — сильно и правильно, — проворачивают до щелчка и тянут регулятор наружу. Интерфейс заливает алым, и всё, что Коннор видит, смешивается в калейдоскоп беспорядочных помех и обратный отсчёт до отключения. Цифры сменяют одна другую, и Коннору должно быть страшно. Ему хорошо. И даже очень, ведь пальцы, покружив немного у поверхности, погружаются внутрь. Коннор, кажется, кричит; он точно не уверен, он не уверен даже, что мог бы сейчас назвать свой серийный номер, слишком остро ощущается движение внутри и то, как пальцы поворачиваются, мягко надавливают на нежные стенки и гладят, выскальзывая наружу почти целиком, чтобы потом снова вернуться обратно. — Пятьдесят один, пятьдесят два, — слышит Коннор где-то близко и одновременно будто бы далеко. — Пятьдесят три… Да, детка, ну же, давай! Пятьдесят семь… Он замолкает. Коннор остро ощущает нежность и прохладу языка, проникающего внутрь вместе с пальцами. Контраст с немного шершавыми, загрубевшими пальцами добивает измученную систему до конца, и Коннор тонет в ощущениях. Тёмная глубина утягивает его на дно, где нет ни света, ни звука, лишь искристые импульсы в каждом контакте его корпуса. — Коннор. Темнота расступается. — Коннор! Он моргает три раза, калибруя оптику. Видит перед собой лицо Гэвина: глаза горят, на лбу испарина, взлохмаченные волосы стоят дыбом, лицо измазано тириумом. Вряд ли Коннор видел что-то красивее, разве что, Гэвинов член. Стоит подумать над этим, но позже. — Ты как, детка? Порядок? — Заебись, — лаконично отвечает Коннор. Они оба ужасно грязные, перепачканы тириумом, спермой Гэвина, его слюной и потом; Коннор смотрит на яркие пятна на коже и скине, на синие разводы на губах напротив и почему-то чувствует себя чистым. Вернее, очищенным от той мутной грязи, что налипла на него в дурацком клубе. Папка «Гэвин Рид» дополняется всё новыми и новыми данными — приходят результаты анализа образцов. Коннор перебирает файлы так же ласково, как гладит выбритую щеку, всё ещё влажные после душа волосы, плечи, спину, припухшие губы. Он хочет переименовать папку, это почему-то очень важно, но ни один из вариантов ему не нравится. Часть звучат пошло, часть — глупо, есть парочка претенциозных и даже вызывающих... Коннор останавливается на самом банальном и очевидном. «Гэвин». Да, так — хорошо. — Будешь тириум? Останешься? Пойдём вместе в душ? На ворох вопросов Коннор кивает один раз. Конечно, да.***
Четвертак танцует на костяшках, сбитых в кровь и успевших схватиться тонкой коричневой корочкой. Мелькает между длинными пальцами, обманчиво грубыми на вид. Коннор знает: они могут быть очень нежными. Монета подскакивает вверх и падает вниз, кружится и исчезает из вида, прячась в большой ладони. — А говорил, никогда не научишься, — замечает он. Гэвин лишь фыркает в ответ. Лифт едет медленно. Коннор не смотрит больше на четвертак, он смотрит на собранные в аккуратный хвост тёмные волосы и напряженные плечи, обтянутые форменной рубашкой. — Всё будет хорошо. Ты заслужил сержанта. Коннор протягивает руку и подхватывает четвертак на лету, освобождая пальцы Гэвина и переплетая их со своими. Конечно, он вернёт талисман, просто чуть позже — когда суета с официальной частью закончится. До того, как лифт приедет на нужный этаж, остаётся десять секунд: немного, но вполне достаточно, чтобы прижаться к Гэвину теснее и поцеловать — всего лишь касание губ, не больше. На удачу. Семь. — Я буду рядом, — обещает Коннор, и Гэвин улыбается. Пять. Двери вот-вот откроются. Времени мало, хватит лишь ещё на один быстрый поцелуй. Три секунды, две. Одна.
