Нет ничего кроме любви

— Ты уверен, что это не сон? Саша вопросительно "ум"-кает, крепко сжимая руль и капельку осоловело хлопая ресницами. Устал. Выложился, вымотался, вывернулся весь наизнанку — Ярик сам так миллион раз делал, всегда делает, но почему-то ему вдруг не по себе стало. Любимого человека всегда почему-то хочется беречь больше, чем себя. Наверное, так и надо. На любимого человека и денег жалко меньше, чем на себя, — по крайней мере, он сам на концерт с оркестром решится, пожалуй, очень нескоро, а Сашке вот, пожалуйста, держите… Саша одной рукой осторожно трогает его плечо, возвращая его в реальность и напоминая о том, что они вообще-то разговаривают. Яр дёргает подбородком, не отрываясь глядя на дорогу. Ему почему-то кажется: если он сейчас посмотрит на Сашу, он точно проснётся, и это все окажется просто видением. Просто мечтой. Просто порождением замученного неугомонным хозяином мозга, постоянно думающего, как бы лучше все это устроить. — Вот это все, — он неловко кивает назад, указывая на заднее сидение машины. Заваленное цветами, подарками, какой-то ещё мелочовкой по работе. — Концерт Казьмина с оркестром… это же правда как сон звучит. Саша растроганно улыбается ему. Саша осторожно скользит пальцами вдоль плеча, по шее, вызывая лёгкую щекотку и влюбленные мурашки, и заправляет тёмную прядь ему за ухо. Яра нежностью переламывает так, что это почти больно. У него пальцы подрагивают так же, как с гитарой в руках; ему хочется так много всего сказать и сделать; ему кажется, что он мог бы к небу взлететь, и одновременно — как будто его держит над землёй что-то, словно нитка воздушный шарик. И все-таки главное чувство — это нежность. Безусловная, безудержная, внеземная, чистая — она рвётся через край. Она на кончиках пальцев и в каждом взмахе ресниц; она то и дело выплескивалась на сцене в улыбках и взглядах. Она его окончательно погребла под обломками, когда Саша послал ему поцелуй, безмолвно прося поймать при всех и прижать к сердцу. И все-таки Ярик не замолкает. Ярик трепетно улыбается и скользит по сашиным пальцам своими. — Помнишь, какими мы были вообще? — он капельку ехидно фыркает. — Два долбоеба, без работы, без ничего… А сейчас… Саша легонько дёргает его за прядку, наверное, немного протестуя против долбоебов и чуть-чуть… заземляя в самом лучшем из смыслов. — А сейчас у меня лучший на свете продюсер, — капельку ворчливо выдаёт он, не скрывая, впрочем, все ту же безусловную нежность. — Абсолютно гениальный. Яр чувствует, как у него возмутительно и предательски намокают ресницы. Саша ни капельки не помогает вообще — Саша и не думает над словами, кажется, особо; просто сидит себе, улыбаясь и тоже поблескивая слезами в глазах, и выбивает из-под ног землю вот этой своей безграничной верой. Яр все-таки — через слезы — улыбается искренне и влюблённо. — Лучший продюсер для самого крутого артиста Москвы, Саш, — немного потерянно шепчет он. Саша хмурится, словно собираясь вступить с ним в полемику и спорить долго насчёт того, какие конкретно московские артисты круче него и в чем, но в итоге просто молчит. Просто улыбается растроганно, и, Яр замечает, как слезинка катится по щеке, чудом не застревая во взъерошенных волосах. Саша вдруг сплетает свой мизинец с яровым, не опуская их руки от его щеки, и легонько пожимает. Такое вот обещание. Признание. Клятва. Ярик беззвучно всхлипывает, растворяясь в их общей нежности как в море. И все-таки зачем-то рушит момент: — Ну Анревел с оркестром-то точно сон, Саш. Саша только безумно ласково гнёт в насмешке уголок губ. Яр трепетно к тыльной стороне тёплой руки прижимается щекой. И только в этот момент окончательно верит.