Феникс

Ты ведь мог бы лететь рядом Мог бы сам обуздать ветер, Но тебе ничего не надо В этой клетке есть всё на свете. Ясвена, Клетка

Накануне рождества Азирафаэль самостоятельно выбирается в город. И возвращается достаточно поздно, когда за окном давным-давно стемнело. Кроули, успевший достать небольшую, но очень пушистую пихту, и самостоятельно нарядить ее, не терпится показать свое творение. Пихта выглядит одновременно и стильно, и мило, Азирафаэля должно впечатлить. Но тот нисколько не впечатляется, только окидывает пихту безразличным взглядом и быстро проходит на кухню, к бару. — Ни за что не угадаешь, что со мной случилось! — говорит он возмущенно. — Неужели? Ты кого-то проклял? — интересуется немного, самую чуточку обиженный Кроули. — Я встретил ужасающе пьяного Гавриила! — продолжает возмущаться Азирафаэль. И достает из бара бутылку бурбона, видимо собираясь превзойти Гавриила в степени опьянения. — Прости… что? — удивляется Кроули, в надежде, что ему просто послышалось. — Скажем так, я находился в отделе мужского нижнего белья. И он спросил: а что я собственно здесь делаю? И когда я ответил, что скоро Рождество и я выбираю подарки, он сказал: но Кроули не носит нижнее белье. — Ты хотел подарить мне нижнее белье? — спрашивает Кроули, потому что этот вопрос единственно безопасный и потому, что вообще-то ему плевать, даже если Азирафаэль узнает про их с Гавриилом интрижку. Даже если он уже знает. — Я… — Азирафаэль забавно краснеет, теряется, отводит глаза, — неважно. Он заявил мне, что он специалист в модной одежде, и под такими брюками, как твои, белье слишком заметно, а это — не эстетично! Странно, но Кроули даже разочарован тем, что Гавриил каким-то образом умудрился защитить его репутацию, так очевидно оговорившись. — Ясно, — комментирует он сухо. — Ясно?! Потом он посоветовал мне зайти в секс-шоп! — Что? — переспрашивает, прекрасно все слышавший Кроули. — В секс-шоп! И выбрать подарок там! Знаешь, Азирафаэль, там есть совершенно потрясающие вибраторы. А какой там выбор смазки, — кривясь, цитирует Азирафаэль. — Он считает, что мы — любовники? — нарочито удивляется Кроули. — Да, представь себе! Мы! Ангел и демон! — А мы — не любовники, — подводит итог Кроули. Почему-то на душе делается муторно и пусто. — Ну конечно! Это недопустимо! Это… это… — Ангел и демон, мы не можем, в общем ясно, — продолжает Кроули, — и в итоге я останусь без подарка, спасибо Гавриилу? — Он просил передать, что хотел бы с тобой увидеться, — сухо заканчивает Азирафаэль, который явно не настроен обсуждать возможные подарки. — Со мной? — удивляется Кроули вполне себе искренне. Удивляется, как можно было просить об этом Азирафаэля. — Опять предложил мне вернуться на службу. Я отказался, полагаю, он считает, что ты сможешь меня переубедить, — поясняет Азирафаэль, недовольно хмурясь. — А я то уж подумал, что моя скромная персона чем-то его заинтересовала, — замечает Кроули нарочито обиженно. Азирафаэль фыркает. — Сомневаюсь, что архангел может пожелать увидеться с демоном просто так. Иногда Кроули действительно его ненавидит. **** — Итак, о чем хотел поговорить? Мне нужно убедить Азирафаэля вернуться к вам на службу? — начинает Кроули довольно агрессивно. Он все еще зол, зол настолько, что примчался в парк, сразу, как только Азирафаэль направился упаковывать подарки. Звонил он Гавриилу уже в дороге, нарушая все возможные правила движения. Азирафаэль, конечно же, даже не заметил его отъезда. — Я просто хотел тебя увидеть. Еще раз. Мне начинает казаться, что я забываю твое лицо, — мягко отвечает Гавриил и его глаза сияют в совершенно прямом смысле этого слова. — Ты мог приехать. А не выслеживать Азирафаэля. — Я посчитал, что явиться в ваш дом будет неуместно. — А заявить Азирафаэлю, что я не ношу нижнее белье, было уместно? — Ну вообще-то мы были в магазине нижнего белья, — замечает Гавриил, и Кроули не сразу понимает, что это — шутка. Он вдруг осознает, что больше не злится на Азирафаэля. Ни капли. Все, что он ощущает — это печаль. — Значит, хотел меня увидеть? — зачем-то повторяет Кроули. — Я очень сильно этого хотел. Со мной никогда не было ничего подобного, — признается Гавриил, — тогда, после падения все было не так. Столько наших братьев оставило нас. На небесах стало так пусто. Там и сейчас... пусто. И очень тихо. Это как дань памяти всем вам, кого никогда не будет с нами рядом. Неужели ты думал, что мы не скорбим по своим братьям? — Никого из них не осталось, — говорит Кроули упрямо, — нет больше никого из тех, о ком вы скорбели. — Есть ты, — отвечает Гавриил тихо. — Но почему я? — беспомощно спрашивает его Кроули, а нужно было бы промолчать. Но когда он мог вовремя замолчать? Не потому ли его скинули с небес? — На земле сотни демонов, и сотни ангелов. Почему я? — Потому что они — не ты. Послушай… давным-давно, когда земли еще не было, а мир был совсем молодым, я увидел прекраснейшего архангела. У него были длинные волосы цвета огня и руки его были запачканы звездной пылью. И тогда я напросился в его помощники. И нам было так весело вместе. Мы создавали целые галактики, мы творили кометы и астероиды, из наших ладоней рождались звезды. Вместе мы парили в космосе, мы смеялись, мы говорили… И мы были счастливы с ним, очень счастливы. А потом… потом он выбрал не меня. Он выбрал Денницу. Люцифера. Рафаил… — Я не Рафаил. Больше нет, — быстро говорит Кроули. — Долгие годы я думал, что он погиб. Я скорбел о нем. Как ни странно, но иногда слухи о нем достигали небес. Люди знают его, как того, кто изобрел медицину. Того, кто научил людей различным ремеслам… — Гавриил… — пытается остановить его Кроули. — Дай мне сказать. Пожалуйста. Всякий раз, я спускался на землю, окрыленный надеждой. Но все эти добрые дела, что приписывали моему брату, совершал демон. Демон, что противостоял Азирафаэлю на земле. — Гавриил… — Я был ему благодарен. Правда. Я думал, что до падения он тоже знал Рафаила. Его многие знали, многие любили. Я понимал, что демон не может совершать добрые дела от своего имени. И я был благодарен, что имя моего брата, моего возлюбленного, не было забыто… — Пожалуйста, хватит. — Ты хотел знать. Ты и сейчас хочешь знать. Не лги себе. — Гавриил… — Мне не хватило решимости взглянуть демону в глаза. Он нравился мне, но я боялся. Боялся, что он спросит, почему меня не было там, с братом? Почему я его не спас? Мне нечего было ему ответить, Кроули. — Гавриил. — А потом я увидел демона на авиабазе. Впервые, лицом к лицу. Я все так же боялся взглянуть в его глаза. Но, к счастью, у меня там было дело. И я мог не смотреть на него. — Гавриил, не нужно. — Но как я мог не посмотреть? Столько лет он прославлял имя моего возлюбленного. И, если бы не он, разве помнил бы кто-то на земле это имя? И я посмотрел. Кроули молчит. Что он может еще сказать? — Я сразу тебя узнал, — говорит Гавриил мягко, — поверил — не сразу. Ты говорил о непостижимом плане, а у меня все пело внутри: жив. Он жив. — Столько лет, — говорит Кроули горько, неожиданно для себя, — столько лет… — Да, — отвечает Гавриил, — так долго. Чего мне стоило найти тебя раньше? Все моя трусость. Моя гордыня. — Не говори так, — просит Кроули, — пожалуйста. — А как мне говорить? Я ведь опоздал. Ты снова выбрал не меня. — Я… — Кроули снова нечего сказать. — И ты опять несчастлив, — резюмирует Гавриил. — Я счастлив, — врет ему Кроули. Гавриил смотрит в его глаза, но Кроули глаз не отводит. С кем угодно другим это бы сработало. Но не с ним. — Однажды он скажет: я люблю тебя. И ты ответишь: я тоже, а сам, при этом, будешь его ненавидеть, — говорит Гавриил, — я мог бы сказать тебе: хотя бы тогда позови меня. Выбери меня. Но это же бесполезно. Просто подумай. Подумай, зачем тебе это? — А тебе? Зачем это тебе? — Потому что однажды я не смог тебя отговорить. — И сейчас не сможешь, — говорит Кроули честно. — Знаю. Но кем я буду, если не попробую? **** Он ничего о тебе не знает. Он совершенно тебя не знает. — Ангел, скажи, ты когда-нибудь слышал, что архангелов на небе было четверо? — спрашивает Кроули наутро, присоединяясь к читающему на веранде Азирафаэлю. Восходящее солнце подсвечивает его волосы золотом. — Глупости, — отмахивается Азирафаэль небрежно, — ни один из архангелов бы не соблазнился речами Люцифера. Ты просто посмотри на них, и все станет ясно. — Но ведь четвертого ты никогда не видел, — не сдается Кроули, опускаясь рядом с ним в плетеное кресло. Утро выглядит обманчиво мирным. Кроули тоже выглядит мирным, спокойным и домашним. Будто он только-только проснулся и сразу отправился искать своего друга. Азирафаэль и не догадывается, что Кроули вообще не спал сегодня. Просто не мог. — Все потому, что его и не существовало никогда, — отвечает Азирафаэль и снова прячется за своей книгой. — Ясно, — говорит Кроули. — Дорогой, если ты хочешь обсудить теоретическое допущение… — Нет. Нет, я не хочу. Твоя точка зрения… довольно… скажем так, ты довольно радикален. Нет смысла обсуждать допущения, — Кроули откидывается на спинку своего кресла, наблюдая, как солнце поднимается над водой. — Ты действительно веришь, что он существовал? — Азирафаэль обеспокоенно снимает очки. — Нет. Я не верю, — говорит Кроули и не врет в кой-то веки. Он не верит. Он просто знает. **** Азирафаэлю требуется неделя чтобы понять. — Дорогой, мы можем поговорить? — Азирафаэль начинает очень осторожно. — Меня несколько смутила твоя реакция. Когда я сказал, что Гавриил хочет говорить обо мне, возможно, мне показалось, но ты… ты обиделся? — Да, — Кроули пытается наконец быть честным. Он скажет: я люблю тебя, и ты солжешь. Он пытается быть честным, ради того ангела, что отдал людям свой меч. Того, что он встретил на стене Эдема. Того, что сумел его рассмешить и удивить. Того, что принес ему святую воду. Кроули верит, что тот ангел заслуживает честности. Верит, что он все еще где-то здесь, прячется под маской сволочизма, эгоизма и трусости. — Позволь мне спросить: ты встречался с ним? — Да, я недавно его видел. — И ты расстроен этой встречей, — констатирует Азирафаэль. — Да, — соглашается Кроули, хотя это и не был вопрос. — И вы говорили с ним… не обо мне? — Нет, в основном нет, — поправляется Кроули. Быть честным не так уж легко. — Он… он сказал — ты не носишь нижнее белье. Он был уверен, что между нами возможно… возможна интимная жизнь. Он не удивился этому… Дорогой, я предположу то, что может тебя оскорбить, но прошу тебя, не обижайся… — Мы с ним спали. Занимались сексом, — перебивает Кроули эту слишком длинную и путанную речь. — О, — говорит Азирафаэль, — о. Что ж… ясно. Он выглядит удивленным. — Что тебе ясно, ангел? Мне вот ни черта не ясно. — Я думаю, ад может быть довольно жестоким, если он дает такие поручения. Странно, что ничего такого не поручали в отношении меня, хотя… если подумать, то им до какого-то мелкого ангела… — Что… ты думаешь… — Кроули действительно не понимает. — Все в порядке, мальчик мой, я понимаю. Твое начальство сложно было игнорировать. Кроме того, они действительно рассчитывали скинуть с небес архангела, это должно быть был важный приказ… — Это не… — начинает было объяснять Кроули, все-таки решивший быть честным. Он хочет сказать, что это не было никаким поручением. Что в аду такой чушью не занимаются. Что никто бы всерьез не поверил, что архангел падет из-за секса. Но тут Азирафаэль продолжает, как всегда безжалостно. — Никогда бы не подумал, что он опустится до такого. Сам архангел Гавриил… — Опустится? — переспрашивает Кроули опустошенно. Он смотрит Азирафаэлю в лицо и в упор не видит того ангела со стены Эдема. Того, в которого он столько веков был влюблен. — Ну да. Подумать только, плотские утехи, да еще с демоном, такая грязь и его белые крылья. — Грязь? — снова спрашивает Кроули, и тут Азирафаэль наконец осознает с кем и о чем говорит. — О, милый, я вовсе не имел в виду тебя. Конечно же нет. Ты, ты крайне чистый и ухоженный демон. Но остальные то нет. И он же не мог знать какой ты. Азирафаэль не знает тебя. — Я был ангелом когда-то, — вдруг признается Кроули, отчаянно надеясь достучаться до того, другого ангела, — и я знал его, будучи ангелом. Азирафаэль коротко смеется. — Но милый, мы все были ангелами. И многие друг друга знали. Не ждал же ты, что он… — Азирафаэль осекается, тревожно смотрит Кроули в лицо, — неужели он тебя узнал? — Да, — кивает Кроули. Что-то странное происходит с горлом, его словно сжимают, — да, узнал. «Я, что плачу? — думает он удивленно: по-настоящему плачу?». С глазами тоже творится что-то действительно странное. Он не плакал ни разу в своей жизни, но это очень похоже на слезы. Кроули остается только радоваться своим темным очкам. Он магией убирает все следы, чтобы Азирафаэль не видел. И вспоминает. Снова. Я тебя знаю. Я увидел прекраснейшего архангела. Ты снова выбрал не меня. Ты ошибаешься. — Я ошибся, — соглашается Кроули вслух. — Что? — переспрашивает удивленный Азирафаэль. — Я ошибся, думая, что он меня не узнает, — поправляется Кроули, но это все еще правда. Он подозревает, что это, пожалуй, последняя правда, которую услышит от него Азирафаэль. — Боже, ты же не собираешься… прошу оставь меня без подробностей… этого, — брезгливо тянет Азирафаэль. Этого. Кроули уверен, что тот собирался сказать: грязи. Он лжет ангелу с чистой совестью и холодным сердцем: — Хотел сказать, что в конечном итоге это сыграло мне на руку. Я провернул все довольно быстро, — говорит он спокойно. Горло продолжает сжимать. Он хочет плакать, действительно хочет. Оплакивать свою первую любовь, от которой сам отказался, оплакать того прекрасного ангела, которого встретил в Эдеме. И которого больше нет. Совершенно точно нет. — И чего он хотел сейчас? — неожиданно интересуется Азирафаэль. В голосе явственно звучат собственнические нотки. Демон грязный, но отдавать ты его не собираешься, верно? Потому что он твой? — Меня, — говорит Кроули, — он хотел меня. Но увы, на ад я больше не работаю и ничем таким заниматься не собираюсь. — О, дорогой, — Азирафаэль прямо-таки сияет от его слов. И слышать это невыносимо. — Ты постоянно зовешь меня: дорогой. Ты знаешь, что это обращение значит у людей? — Кроули совершенно сознательно задает этот вопрос. Он хочет получить ответ. Получить признание. Потому что, если это не ревность, то что это? Черта с два ему кто-то ответит. Более того, два вечера с ним вообще не будут говорить. **** – Ты безобразно пьян, – говорит ему Гавриил, сидящий напротив. Чёрт его знает, откуда он вообще тут появился и как давно здесь сидит. Кроули трясет головой, но Гавриил никуда не пропадает, так и остается сидеть за его столом. — Ты уснул прямо на столешнице, — Гавриил чем-то очень сильно недоволен, но Кроули понятия не имеет чем, — среди незнакомых людей. Что угодно могло произойти! — У меня друг умер, — делится с ним Кроули, наполняя свой стакан, — лучший. И никто ничего не заметил. Даже я. — Ты же обещал больше так не делать… какой ещё друг? Человек? Я могу устроить вам встречу, если он у нас, — с ходу предлагает Гавриил. — Азира… Азззирро… Азрафэль, – наконец удаётся выговорить Кроули. — Азирафаэль? Но он же… что ты вообще имеешь в виду? — Говорю же: умер и никто не заметил. Когда это случилось? Когда? — Кроули. — Это все я, – мрачно говорит Кроули, – выполнял за меня дела… и вот, чем это кончилось? Где тот ангел восточных врат? Когда он стал… таким? — Поверь мне, он всегда именно таким и был. — Нет. Это все я, — спорит Кроули, – это я сделал. — Умоляю, Рафаил, не все на свете происходит из-за тебя. И если бы ты… боже, Кроули! Кроули, который как раз собирался снова уснуть прямо за столом, удивлённо поднимает непривычно лёгкую голову. — Что ты… зачем ты… — Ты в порядке? Ты говорил, что это не принесёт вреда, вот я и решился, — говорит Гавриил обеспокоенно. Кроули замечает глубокие тени у его глаз и новые морщинки на лбу. — Ещё как принесёт! Я для чего тут пил весь вечер, чтобы в итоге остаться трезвым? — возмущается он не слишком-то искренне. — Ты обещал, что больше так напиваться не будешь, – упрямо повторяет Гавриил. — Обещал? Это другое! Мы тогда были парой! А сейчас… мой друг умер. Тебе не понять. — Ну куда уж мне! Мне казалось, обещания надо выполнять независимо от того в каких мы отношениях состоим. — Ты не понимаешь, — снова говорит Кроули, — я ведь любил его. Того, прежнего. А сейчас… — Азирафаэль всегда был сволочью в достаточной степени. Ты просто закрывал на это глаза — А сейчас он просто сволочь, — говорит Кроули горько, — от того ангела, что стоял на стене Эдема, похоже ничего не осталось. — Он точно такой же, каким и был, поверь мне. Я вообще не понимаю… — Гавриил растирает виски, — вы же с ним не вместе… не в том смысле… Ты сам говоришь: ты его не узнаешь. Так почему нам… — Нет, — быстро перебивает его Кроули. Слишком быстро, слишком боится сказать: да. — Тебе же ведь даже не обязательно… тебе не нужно никуда переезжать, если ты не хочешь, пойми. Я найду для нас место… человеческое жилье. — Нет. Это несправедливо. Неправильно. — Он не воспринимает тебя, как партнера в этом смысле, пойми ты. Не удивляйся, если у него появится кто-то на стороне. Азирафаэль всегда любил чувственные наслаждения. — Можно подумать тебе чувственные наслаждения не доставляли удовольствия, — хмуро говорит Кроули. — Конечно, доставляли. Но я не собираюсь делить их с кем-то еще. — А ты попробуй. Может понравится. — Кроули. — То, что ты мне предлагаешь, люди зовут: роман на стороне. Грязная интрижка. Двойная жизнь. И это нечестно по отношению… — Да вы с ним даже не партнеры! — Гавриил повышает голос. — К тебе, — тихо заканчивает Кроули. Гавриил беспомощно хватает воздух широкими глотками. — Ко… ко мне? Теперь ты решил говорить о честности? Сейчас? Со мной? Лжешь ему, а мне говоришь о честности? — Это не твое дело! — Погоди. Да погоди же. Кроули! — Гавриил хватает его за локоть, удерживая, — Хочешь я… — Гавриил вдруг медлит какое-то время, отпускает его руку, снова растирает виски, — сам не верю, что я это предлагаю, — продолжает он удивленно, — но я действительно мог бы помочь. Ты ведь хочешь быть с ним… во всех смыслах этого слова? Что если я расскажу ему, кем ты был? Какой ты на самом деле? Это тебе поможет? — Может быть это поможет, а может быть и нет. В любом случае, я не хочу, чтобы меня любили за мои прошлые деяния. За те, из прошлой жизни, — упрямо отказывается Кроули. Ему самому страшно насколько же заманчиво это звучит. Быть может Азирафаэль и правда взглянул бы на него по-новому. Иначе. — Конечно же не хочешь. Ты вообще не хочешь, чтобы тебя любили. Тебе нравится страдать. Тебя все устраивает верно? — Что ты несешь? — Если любовь причиняет боль, значит это никакая не любовь, — заявляет Гавриил так пафосно, что Кроули хочет сломать стул о его шею. — Скажи еще: долготерпит, милосердствует, не завидует...(1) Ванильное дерьмо. Ничего общего не имеет с реальностью. Что вообще можешь знать о… — тут Кроули осекается, понимая, что позволил своей злости говорить за себя. — О, ну куда уж мне. Что вообще архангелы могут знать о любви? — спрашивает Гавриил, явно НАМЕКАЯ. — О земной любви — ничего. — Это называется не любовью. Это — нездоровые отношения. Абьюз. — В книжках вычитал или документалки смотрел? — шипит Кроули. — Увидел на практике. Уверен, веди я себя, как мудак, как манипулятор, ты быстро бы прибежал обратно, верно? Если бы я сейчас силой вытащил тебя из бара и трахнул у стены, ты быстро бы послал к черту и ваш общий домик и Азирафаэля. А стоит потом хорошенечко поныть, что я паду и вообще моя жизнь кончена по твоей между прочим вине, ты и предложение мне сделаешь! — Думаешь, меня можно просто так вытащить из бара? Не боишься опалить свои белые перышки в адском огне? Давай, попробуй! Рискни, дорогуша! — Я не хочу. Так — я не хочу. Я всегда мог так поступить, но я не хочу. Такие отношения мне не нужны, они не просто так называются: нездоровые. — Тогда ты не можешь уверенно заявлять, что ты прав. — Ты сам знаешь, что я прав. Потому ты и лжешь ему. Надеешься, что однажды он узнает правду, верно? — Ты ничего не знаешь! — теперь Кроули повышает голос. Гавриил качает головой. — Напомнить, чем это кончится? Ты его возненавидишь. И в тот момент, когда он решится, когда признает наконец, что любит тебя, ты солжешь ему в ответ, что тоже любишь. — Что… Да с чего ты вообще взял… — Потому что я тебя знаю. Успел узнать за эти годы на земле. Ты будешь ложиться с ним в постель и ждать наказания, постоянно ждать наказания за свою ложь. Ненавидеть себя и его за то, что из-за него ты оказался запертым в клетке. Ты не создан для клетки. Потому и пал. Ты был создан, чтобы быть свободным — Это все хрень собачья! Ни черта ты не знаешь! — кричит Кроули ему прямо в лицо. — Ты уже его ненавидишь? — спрашивает Гавриил проницательно. — Ты… ты… — теперь Кроули ловит ртом воздух. Почему-то он не способен солгать этим фиалковым глазам. Только не ему. — Мне жаль, — говорит Гавриил мягко, и протягивает откуда-то стакан хрустальной воды, — вот. Я не должен был… я зашел слишком далеко. — Ты, должно быть, тоже меня ненавидишь, — Кроули принимает стакан, пьет мелкими глотками, втайне надеясь, что вода святая, Гавриил по рассеянности взял ее с небес. И тогда решатся все их проблемы. — Нет. Вовсе нет. Я не думаю, что ангелы по сути своей способны ощущать ненависть. Праведная злость — вот мой максимум. — Так почему же ты просто не убьешь меня? Раз уж я такое чудовище? Сам говоришь, я намеренно, совершенно осознанно, собираюсь причинить боль твоему брату, такому же ангелу, как ты, не способному даже на ненависть? — Знаешь, я понятия не имею, кто из нас — настоящее чудовище. Из нас троих, — отвечает ему Гавриил устало. И на это Кроули опять нечего сказать. **** Азирафаэль выглядит необычайно милым в последнее время. Но сегодня он мил даже больше привычного. Демонстративно не замечает, как их сосед никак не может завести машину, а у проходящей мимо их дома леди, неожиданно срывается с поводка всегда спокойный чау-чау. Кроули, заподозривший неладное, без особого желания творит еще несколько пакостей, но и тут Азирафаэль молчит, не может только удержаться от неодобрительного взгляда. И дома он чертовски обходителен: отодвигает для Кроули стул, предлагает попробовать самостоятельно испеченный пирог с ревенем, поддерживает разговор на всегда избегаемую им тему: что если демоны не отличаются от ангелов? Это выглядит чертовски подозрительно. И чертовски знакомо. — Ты опять говорил с Гавриилом? — спрашивает Кроули немного погодя, когда Азирафаэль покончит со своим пирогом, — ты всегда такой милый после общения с ним. Можно даже подумать, что ты ревнуешь. Этого он вслух не произносит. А еще не произносит то, что, если Азирафаэль признается, сам он признается, что солгал. И в реальности он творил звезды, а цветы он терпеть не может по другой причине. — Нет, с чего ты взял, — привычно врет Азирафаэль, и Кроули снова ощущает отчаянье. Но не удивляется, вряд ли этот ангел сможет еще чем-то удивить его. — Он мне сказал, — врет в ответ Кроули, — извинился, что так тебя задержал. — О… я… точно, — Азирафаэль хлопает себя по лбу, — ну конечно! Как я мог забыть. — И что же? Как поговорили? — спрашивает его Кроули, — он дал тебе какой-то совет? — продолжает он изображать осведомленность, — может быть по поводу моего нижнего белья? Или интимной стрижки, например? — Кроули! — возмущается Азирафаэль, безуспешно изображая смущение. Смущается он, ну конечно, можно подумать. — Так что? — Он сегодня был довольно… романтичным, — наконец, начинает Азирафаэль. — О-о-о, романтичным, неужели. Пригласил тебя на ужин? Отодвинул стул? Поцеловал руку? — Он сравнил тебя с фениксом, — сухо и резко отвечает Азирафаэль, и Кроули тут же бросает ерничать. Гавриил и на расстоянии умудряется его удивлять. — Меня? С фениксом? — удивляется он, — потому что я рыжий? — Потому что ты возрождаешься из пепла, — так же сухо продолжает Азирафаэль. Видно, что он ни собирался вообще говорить об этой встрече и уж тем более об этом разговоре. — Я… что? — Он сказал, что в обожаемых мной книгах не раз писали: невозможно удержать феникса. Это все равно, что пытаться сдержать огонь. Рано или поздно он… — Возродится? — не выдержав нарочитого растягивания слов, удивленно предполагает Кроули. — Сожжет все. В особенности тех, кто его держит. А сам, да, возродится из пепла. — Азирафаэль снова выглядит воинственно, взъерошено. А Кроули вспоминает. Глянцевые, будто пластиковые орхидеи. Алые розы. Меньше чем за секунду лепестки сворачиваются, сереют, осыпаются пеплом. Ковер, покрытый золой, резкий запах дыма. Золотое пламя отражается в фиалковых глазах. Но ведь это не было. Этого никогда не было. Но он столько раз видел это во сне, и, пожалуй, не раз еще увидит: горящие цветы и Гавриил, стоящий рядом, наблюдающий, беспомощно и устало. И в фиалковых глазах отражается огонь. Это — его наказание. Его плата за содеянное. Он заслужил. — Но я поставил его на место, — воинственно продолжает Азирафаэль, — так прямо и сказал: если ты считаешь, что я его запер — ошибаешься. Если так понравилось предаваться с демоном греху похоти, позвони ему. Или предложи лично. Кроули знает, что, если захочет, всегда волен уйти и предаваться плотским утехам с кем угодно и где угодно. Я его не держу. — Что? Ты… так и сказал? — поражается Кроули. — Именно. Сказал, что у тебя есть твоя старая квартира и без крыши над головой ты не останешься. — Что? — снова переспрашивает Кроули. Вообще-то он не знал, что, если захочет быть с кем-то еще, это именно ему нужно будет уйти. Вообще-то он оплатил этот коттедж, своими настоящими деньгами. И пусть деньги для него никогда не были проблемой, какого черта вообще? Разве такие вещи не нужно сначала обсудить? — Ты… тебе не кажется, что это было несколько грубовато? — спрашивает Кроули имея в виду все сразу: и его ответ Гавриилу, и уверенность, что в случае проблем именно Кроули придется искать новое жилище. — Ты же ангел. И джентльмен. — Не менее грубо, чем в завуалированных выражениях намекать, что я мешаю ему заниматься с тобой грязным сексом! Что, если не дать тебе секс, ты просто спалишь тут все! — Уверен, что он имел в виду не это. — Неужели? Вот и он… — здесь Азирафаэль почему-то останавливается. — Что он, ангел? — мягко продолжает Кроули, так будто этот разговор совсем ничего не значит. — Гордо заявил мне: ты не понимаешь, Азирафаэль, — Азирафаэль изображает высокомерный тон, очевидно считая, что похож на Гавриила, — ты никогда даже не старался его понять. И удалился. Ты опять выбрал не меня. — Ну он хотя бы был трезвым, — Кроули пожимает легкомысленно плечами, переводя все в шутку. А потом, в своей комнате, украдкой достает телефон. Он не знает, что ему написать: Я не феникс, я лжец? Глупо. Прости за сегодня? Еще глупее, его там и не было сегодня. Я сохранил один из твоих букетов? Ах, если бы он сохранил. Немного подумав, он пишет: «Мне жаль, что я причинил тебе боль». Ответ приходит мгновенно: «Переживу. Не страшно». «Просто, чтобы ты знал. Ты тоже был моей мечтой. Когда-то». Ответ предсказуем: «А потом ты выбрал другую мечту». «А потом я вырос». «Ты так извиняешься?» «Хотел написать, что сохранил один из букетов». «А ты сохранил?» «Нет». «А говоришь — вырос». «Мне действительно жаль, что так вышло. Я хотел сказать: спасибо. Это было действительно классно». Телефон не вибрирует какое-то время. Кроули предполагает, что сейчас получит очень длинный ответ. И он не ошибается. «Пожалуйста. Знаешь, ты прав. Было хорошо. Ты был хорошим партнером. И любовником. И я тоже, не отрицай. Спасибо тебе за все. Мне тоже жаль, что так вышло. Ты прав: нужно расти. Хорошо, что не пришлось произносить это вслух, не уверен, что смог бы: отныне я больше тебя не жду. Если в будущем ты захочешь вернуть все, и я буду свободен, мы сможем попробовать. Но, повторюсь, больше я этого не жду. И я ничего не обещаю». Кроули обреченно прижимает к груди телефон. Растягивается на кровати, как маленькая девочка подросток. Думает о фиалковых глазах. Думает сколько здесь правды. Что именно он ощущает, тот, кто написал это? Будь Кроули рядом, смог бы понять. Хорошо, что не пришлось говорить вслух, потому что Гавриил заслужил возможность спрятать свои чувства. Кроули думает, что мог бы дать его номер Вельзевул, и, впервые улыбается. Потом отвечает: «Ок». Немного погодя получает ответ: «Учти, тебе придется очень постараться, чтобы меня завоевать, если захочешь вернуть все». Кроули думает было написать в ответ, что он мастер завоеваний. Но это начинает походить на флирт, и потому он не отвечает. Кроули засыпает, улыбаясь и сжимая в руке телефон. Ему снятся мокрые цветы, которые никогда не горели и широкие надежные плечи. Ему снится, как Гавриила посылают на землю, охранять сад. Как он произносит: — Это ты? — и в его голосе столько надежды. Ему снится, как они проходят вместе весь этот земной путь и никогда не расстаются. Он никогда не встречает Азирафаэля. Кроули улыбается во сне. Вошедший было Азирафаэль, тоже улыбнется, сотворит ему из воздуха плед, и выйдет неслышно, не желая прерывать приятный сон. **** «Кончено, — думает Кроули, — на этот раз действительно все». Сложно привыкнуть к мысли, что Гавриил действительно больше не возникнет в его жизни. Что никто не подкараулит Азирафаэля и не попросит о встрече. Что ничего и никогда больше не будет. Кроули пишет Вельзевул смс с контактами и добавляет: «он отличный ангел. И любовник». «У меня есть его номер, кретин, — отвечает она, и немного погодя пишет ему лаконичное, — спасибо». Значит действительно все. Кроули все чаще выбирается из дома, ощущая, как стены давят на него. Внутри дома — он задыхается. Он хочет было взлететь над морем, но нельзя. За ложь нужно платить. И Кроули просто смотрит со своей скамейки на недосягаемые сейчас звезды. Черт с ними со звездами, разве ангел того не стоит? Ангел конечно же стоил того. Тот ангел, что стоял на стене с ним, бок о бок, наблюдая за рождением нового мира. Тот ангел, что давно умер и сам не заметил этого. Кроули запрещает себе об этом думать. Он думает только о море. И небе. Небе, где другой ангел останется самим собой, потому что Кроули сумел отпустить его. Не позволил себе его сломать. В один из вечеров Азирафаэль присоединяется к нему и спрашивает осторожно, исподволь. — Что, если я действительно запер тебя? — Это не так, Азирафаэль, — уверенно отвечает ему Кроули. Он совершенно точно знает, кто именно запер его здесь. Он рад уже тому, что Гавриил все же ошибся и его ложь не зашла слишком далеко. Не превратилась в нечто непоправимое. Гавриил, конечно же, не ошибся. **** Это случается в один из ничем не примечательных вечеров, когда Кроули этого совершенно не ждет. Он возвращается из Лондона, с покерной вечеринки, полностью довольный собой, расслабленный и совсем немного уставший. Эта усталость — приятная, свидетельство хорошо проделанной работы, и потому Кроули не спешит от нее избавляться. Он собирается отправится спать и проспать два дня минимум. — Кроули! — Азирафаэль спускается по лестнице, — спасибо! Я не ожидал, совершенно не ожидал, как тебе только в голову пришло… — Всегда пожалуйста, — отвечает Кроули несколько резковато. Он часто делает ангелу подарки и чего не ожидал он, так это то, что именно этот первый томик Диккенса вызовет у ангела такой бурный восторг. Это не единственный первый экземпляр, который он подарил. Его подарки вызывают столько восторга в последнее время. За всем этим отчетливо ощущается вкус ревности. Гавриил. Тень Гавриила за спиной Азирафаэля. Да, он сказал, что не станет больше ждать. Вот только Азирафаэль об этом не знает, ему и не нужно знать. — Мальчик мой, чем я могу отблагодарить тебя? — восклицает Азирафаэль. Его глаза сияют. — Мне ничего не нужно, спасибо, — отвечает Кроули, который начинает злиться еще больше, — иначе что же это за подарок? — Я был неправ, — вдруг признает Азирафаэль, и Кроули от неожиданности давится воздухом. — Что, прости? — Я был неправ. Я был груб с Гавриилом, он не заслужил такого. То есть, заслужил конечно же, он же пытался убить нас… но я был груб с ним отнюдь не из-за этого. — Неужели? И что же было причиной? — Кроули пытается быть ироничным, пытается взять себя в руки. Неужели в кой-то веки Азирафаэль решился быть честным с ним? Быть честным самим с собой? — Возможно, я ревновал? — Азирафаэль не смотрит на него. — Что, прости? — Это недостойно ангела, но я ревновал тебя, — говорит он твердо. — Ревновал… меня? Демона? — Он… Гавриил… решился сделать то, на что я так и не осмелился… — продолжает Азирафаэль. — Что? Ты… о сексе? — Нет. Нет, я не о плотских отношениях, я… я не очень-то умею… все это… Кроули не спрашивает, что именно означает: все это. Он просто молча ждет, пока Азирафаэль закончит. — Я научусь. Еще не поздно. У нас же есть все время мира, — говорит ему Азирафаэль, снова твердо. И смотрит в глаза. Догорающие цветы. Я больше тебя не жду. Я не знаю, кто из нас настоящее чудовище. Он запер тебя в клетке. Пепел, пепел на полу, пепел в воздухе. Вся его жизнь со вкусом пепла. Уже поздно, Азирафаэль. Но Кроули не собирается произносить это вслух. Он свой выбор сделал. — Мне не нужен секс, — говорит он вместо этого, — я прекрасно могу обойтись и без него. Когда я согласился жить с тобой, я понимал, что ничего больше ты не предлагаешь. Я готов был двигаться в том темпе, что для тебя комфортен, но я… Он действительно собирался сказать, что устал от лжи. Устал быть тем, кем видит его Азирафаэль. Грязным. Непрощаемым. Никогда не достигающим ангельского уровня. Но Азирафаэль не дает ему закончить. — Знаешь, я… ох… я так тебя люблю! — говорит он радостно. Кроули медленно моргает. «А я так на тебя зол, — думает он, — иногда я тебя просто ненавижу. И потому я постоянно тебя обманываю». Раньше он действительно был убежден, что уж в этом он никогда не солжет. Что ж, время все расставляет по своим местам. Он вспоминает, в последний раз. Огонь отражается в фиалковых глазах. Однажды он скажет: я люблю тебя. И ты ответишь: я тоже. А еще: Мы — не друзья. Ты демон, а я ангел. То, как ему врали, вспоминает тоже. То, как ему не верили. Вспоминает все те мелочи в поведении Азирафаэля, а их и сейчас предостаточно. То, как он осуждает его за мелкие пакости людям. Как пренебрежительно поджимает губы, если слышит от Кроули то, что противоречит его идеям. То, каким он может быть высокомерным, недосягаемым. Не хуже Гавриила. Тень Гавриила скрещивает руки на груди. Ты был прав. Ты был чертовски прав, всегда. Каждую гребаную минуту. Кроули снова моргает, отгоняя воспоминания о ясных фиалковых глазах. О честных глазах. Ему не нужно время, что солгать. — Я тоже, ангел, — говорит он легко, и, подняв бровь, смотрит, как Азирафаэль улыбается в ответ на его слова. Самое восхитительное в том, чтобы лгать, это то, что рано или поздно правда все равно выйдет наружу. И кто-то обязательно будет страдать. **** (1) — «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.» — Новый завет, Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла