Вальс боли, сыгранный на скрипке шпагой

- Все врут, без конца врут. Чёртов обман преследует меня. И ты - скрытный, порочный, ужасный, мерзкий. Мне противно даже знать, что ты существуешь.

Понедельник. Это был один из самых ненавистных понедельников в жизни Джозефа. Он вернулся домой выжатым морально, словно его душу пропустили через мясорубку. Юноша свалился на кровать; дно её ударилось о пол. Заслышав это, к нему поспешила Жанетта. Она была уже старой тёткой, одной из самых "родных" служанок, с детства находившейся рядом с Джозефом и его братом. Матери было стыдно уволить её, ведь она было надёжной и честной женщиной. И обходилась с её детьми, как со своими собственными, которых, к сожалению, не могла иметь. Вот сейчас материнский инстинкт проявился вновь: - Господин, чего это вы? - приоткрыла она дверь, просунув туда только лишь голову. - Я устал, ничего более, - ответил Джозеф, подвинув ближе к лицу белоснежную подушку. - Тяжёлый день? - зашла она. - Не то чтобы... Послушай, Жанетта, через час возле ворот должен показаться высокий потлатый худой юноша, если можно его так назвать. Его надобно впустить, - закончил он, не хотя этого вообще говорить. - Да, господин, ваши родители уже осведомили меня об этом, - проговорила она и вышла, решив оставить молодого господина в покое, чтобы тот отдохнул. Сам же господин остался лежать, перевернулся на спину и просто следил за трещинами на потолке. Он вспоминал всё то, что произошло в прошлую пятницу, как прошли выходные, и вновь обдумывал, как же всё так получилось. Столкнувшись тогда на лестнице с Антонио, будучи в гневе, он чуть не убил его: схватил за макушку и потаскал туда-сюда за волосы, тем самым довёл Паганини до слезинок. Хотя он и не пытался помешать Джозефу, только руками махал. Рипер с глазами на выкате пытался отцепить Джозефа от скулящего от боли Антонио, но Дезольнье взялся всерьёз, и пока того не свалил, не отстал. Поговорив что-то быстро и на французском, ухватил Джека и ушёл, а Антонио, поглаживая свою пострадавшую голову, дождался классного руководителя класса "А" и, получив указания, ушёл, даже не стал жаловаться. Вечером того же дня Джозеф поговорил с родителями. Те объяснили всё тем, что общение Джозефу необходимо, но не просто общение, а новые знакомства. Юный Дезольнье возмущался, рассказывал о том, какие невежи и он, и те, с кем он дружит, что они творят на переменах и что лучше умереть, чем иметь таких товарищей. Старший Дезольнье отрезал все слова, как ножницы бумагу, и взял с сына слово, что тот получит бедного парня математике, и что не услышит от своего сына приступов вредности и скупости. Они не ругались, но Джозеф всё равно чувствовал себя ущемлённым. Ведь восемнадцать лет стукнуло для того, в первую очередь, чтобы он мог сам собой распоряжаться. Выходные он провёл в школе, по большей части. Ему было разрешено пользоваться фотомастерской, и он пользовался. К сожалению, Джозефу не удалось пока найти для себя моделей, поэтому он сделал пару снимков природы и занялся ими в мастерской. Это занятие успокаивало его. Дезольнье забывал обо всём плохом и бесящем, что случалось, и сосредотачивался на фотографии, на воспроизведение красоты момента с плёнки на бумагу. Красный свет закрытой комнаты, стоящие в ряд баночки с реагентами, деревянные прищепки, запах только что вывесенных, ещё мокрых и неготовых фото - каждый элемент работы вдохновлял и успокаивал, пронизывал горящими тёплым светом нитями. Джозеф опомнился вдруг и, вскочив с кровати, взял свой портфель, сел обратно, уложил тот на колени и стал рыться. Он нашёл те самые фото: здание школы под весьма удачным углом и какой-то цветущий куст, на фоне которого ещё множество растений, но все они смотрелись гармонично вместе. Он был доволен результатом: ни одного лишнего пятна, ни царапинки, - всё ярко и красочно. Он откинул портфель в сторону, и, снова увалившись на кровать, вытянул фотографии перед собой, и стал более подробно разглядывать. Казалось, что на фото локации выглядили даже живее оригинала в жизни. Фотографии всегда были удивительными объектами для Джозефа. С самого детства его приучали к ним, к правильному зрению, вкусу, обонянию - всему, что должно было помочь почувствовать фотографию. И тогда, глядя на куски бумаги с изображениями на них знакомых и незнакомых людей, он задумывался о том, что те чувствовали, что думали и о чём, почему они улыбались, почему безразлично смотрели в камеру. Но больше всего его интересовало то, как ловят фотографы эти моменты. Однажды, в одном из журналов отца, на его обложке, он увидел фотографию девушки, совсем молоденькой. У неё были совсем тонкие черты лица, которые делали её худощавой, хотя та такой не была. Отец подошёл к сыну, что разглядывал фото, и спросил: "Какую эмоцию испытует девушка?". Если посмотреть, то она улыбается, глаза сияют, неоднозначная поза, в которой она сидела, говорила о её свободе и распущенности эмоций. "Она радуется, papa, возможно, кокетничает" - ответил сын. "Нет, - сказал отец, - она печальна, много горя перенесла". Мальчик не поверил отцу, ведь её вид говорил об обратном. Но отец поведал мальчику историю этой девушки о том, как она потеряла близкий в аварии, мужа, осталась одна с маленьким ребёнком на проклятой работе прачкой, и как кто-то увидел в ней что-то необычное и отправил сюда на пробу. Маленький Джозеф возмущался: "Конечно, тебе легко говорит, ты ведь знаешь её историю!". Но отец продолжил: "Когда я впервые увидел её, она также радовалась и улыбалась, но я сразу понял, что у неё было много горя". Тогда мальчик восхитился отцом, и сказал, что научиться видеть, как он. Он учился, учил его и Клод, который с рождения так же видел мир, как маленький Джо. Да, Джозеф видел его необычно, но это было лишь начало, сплетённое с воображением и детским сознанием. Потом его научили, показали мир слегка с другой стороны. Но резко, после трагедии в семье, Джозеф научился видеть мир таким, какой он есть. Даже через фотографию. Но он всё равно передавал в фото только восхитительное и прекрасное, как делали это его отец и брат. Пусть оно и могло быть скрыто. Джозефу нравится эта скрытность, потому что за ней, чаще всего, кроится эта самая восхитительная красота. Стук в дверь прервал размышления Дезольнье. Он встал с кровати и подошёл к двери. В неё постучались ещё раз. Тогда-то он и открыл её, отошёл. Вот и пришёл его новенький и единственный ученик, и опять весь растрёпанный и с растёгнутой почти рубашкой. - Добрый день, - поздоровался тот. - Здравствуй, как там тебя, - махнул рукой Джозеф и отошёл подальше, к своему рабочему столу. Он спросил просто так, на деле же помнил имя. - Антонио Паганини, - стоял парень в проходе, как струнка. - Заходи уж, садись. Антонио вошёл в комнату, оглядел её, поворачиваясь и стараясь ничего не цеплять. Комната не была такой уж царской, но прилично среднего размера. По стенам бегали стеллажи и шкафы с книгами, оставляя несколько свободных полок для наград и канцелярии. Рабочий стол Джозефа был сделан из тёмного дуба, широкий, с шестью шкафчиками снизу, по обе стороны, сверху были полки, на которых также стояли книги, только учебная литература, но одна полка была для фотоальбомов. Сбоку, на столе, стояла лампа, которая включалась касанием. В левом дальнем углу комнаты стояла кровать, впритык к стене. Не удивительно, но была она двуспальная. Также стояли пара комодов, висело зеркало, стояло кресло, возле которого кофейный столик, но по середине комнаты был круглый стол с двумя стульями. Пока Антонио оглядывал всё, он забыл, что ему говорили сесть. Джозеф, сидящий за своим столом, но смотрящий на Антонио с уже скучавшим взглядом, повторил сказанное. Юноша опомнился и сел за круглый стол. - Я очень надеюсь, что тебе не надо объяснять всю матиматику с начала детского сада, - грубо проговорил Дезольнье. - Нет, разумеется, нет, - пару раз неловко хихикнул Антонио. - У меня проблемы в сложных темах. - Показывай. Паганини снял свой рюкзак и опустил на пол. Открыв его, он достал тетрадь и положил на стол. На удивление Джозефа тетрадь была чистой, даже не помятой. Он встал со своего места и сел за один стол с Антонио, взял тетрадь и пролистал её. Это была рабочая тетрадь, в которой, по-большей части, стояли трояки, но были и четвёрки, иногда пятёрки. "Действительно двоечник" - подумал Джозеф. Он просмотрел полностью всю тетрадь, а вместе с тем каждый пример и ошибку. И Антонио не врал: ошибки были в трудных примерах, но иногда попадались и в подсчётах. Он долистал до последней классной работы и, закрыв тетрадь, положил её перед сидящим. - Дай мне время, я найду тебе задание, - сказал Дезольнье и, встав из-за стола, вновь подошёл к своему и принялся пальцем выискивать нужные ему задачники на полке. Антонио ничего не оставалось, кроме как наблюдать. Он хотел начать разговор о чём-либо, потому что молчание его напрягало. Но, в тоже время, всё казалось слишком серьёзным, да и нарушать тишину Джозефа было рискованно: Антонио ещё помнил, как тот хотел его прибить. - Как дела? - решил спросить он, уже подскучавший от всей серьёзности мира. Джозеф повернулся, держа в руках задачники, сел напротив и начал пролистывать книги, так и не отвечая. Парню ничего не оставалось, кроме как смотреть. - Ты сюда не болтать пришёл, - ответил тот, когда нашёл все нужные темы и пометил странички самоклеющимися маленькими цветными закладочками. - Да, я знаю. Но ты ведёшь себя угрюмей нашей математички, - скрестил руки на груди Антонио. - Думаешь приятно, что какой-то оборванец занимает моё время, да ещё и занятиями, где надо исправлять его тупость. - Ты тоже занимаешь моё время, но я не жалуюсь! - Твоё дело, - отвернулся юноша, открыв по одной из закладок задачник и двинув его к Антонио. - Решай этот номер, - тыкнул он пальцем. - Ладно, - поморщился тот, - а ты что будешь делать? - Свою работу, - поудобнее уселся Дезольнье за свой стол, подвинул учебник химии и углубился в подробное изучение алканов. - То есть ты будешь делать домашку? Юноша на это ничего не ответил. - Значит страдать буду я один, - вяло проговорил Антонио, достав из портфеля ещё одну тетрадь, которую приготовил специально для занятий. "Додумался же..." - подумал про себя Джозеф, мельком поглядывая за тем. Но после уткнулся в книгу. Вот так и начиналось первое занятие. Антонио продолжала мучить тишина, душа требовала разговоров, но а Джозеф не обращал на это внимания. Его явно не интересовало, что и как Антонио вырешивал в своей тетради. "Сейчас, чувствую, этот выдаст мне глупость" - изредко подумывал Дезольнье. Спустя полчаса номер, состоящий из нескольких примеров с тангенсами и вообще всеми состоящими триганометрии, был решён. Антонио не отвлекался, погрузив себя в работу даже, казалось, глубже Джозефа, который совсем потерялся в удивительном мире химии. Юноша оглядывал уравнения, пока второй оглядывал свои. И разговорчивый вдруг поднял глаза и потерялся теперь в наблюдение за Джозефом. Это совсем не выглядело странно: взгляд Антонио, в любом случае, не было видно за тёмными волосами, однако было ясно, что тот оглядывал француза. Сразу подметил, что стан у Дезольнье действительно аристократа: осанку он держал прекрасно, ноги вместе, и руки лежали так, словно под ними собралась нежная бархатная пудра. Так и словил себя Антонио за осмотром учителя. Теперь же ему стало неловко и слово произнести. Но и после такого скука захлёстывала его. - Я закончил, - произнёс парень, подняв руку, как на уроке. Дезольнье повернулся, бросил взгляд и, вздохнув, снова сел к ученику. Подвинув к себе его тетрадь, взял карандаш в руки и стал проверять. Антонио перебирал пальцами, всё время заглядывая и наблюдая за движением карандаша, но тот пока не шевелится, разве что Джозеф вертел его в руке. Но тут он тыкнул остриём по цыфрам, словно пронзив их как ужасных и изуродованных чудовищ. - Посмотри, - швырнул к Антонио недовольный тетрадь, после изподлобья поглядывая, готовый убить. Юноша сглотнул и, взял в руку записи, оглядел их. - Что не так? - Что такое тангенс? Антонио неожиданно задумался. - Это... отношение противолежащего катета к прилежащему? - неуверенно спросил он. - Да? - Да. - А по-другому? - валил того Джозеф. - Косинус к синусу, - уверенно проговорил парень. - Идиот, - уверенно ответил Дезольнье. - Эй! Я ведь правильно ответил! - возмутился Антонио, махая рукой. - Я тебе не "эй", идиот, - опустил юноша взгляд в тетрадь, записывая что-то рядом с неверно решённым примером. Антонио опустился, без мелька в тетрадь заглядывая. Джозеф бестро записал на полях основные триганометрические тождества. - Красивый почерк, - подметил Антонио. - Главное, что понятный. "Он ответил мне нормально!" - радовался у себя в голове Паганини, довольно улыбавшись. - Теперь смотри, - продолжил Джозеф, вернув вновь тетрадь и наблюдая за учеником. Антонио поглядел на пример, на тождества, и снова на пример. - Так это не косинус к синусу, а синус к косинусу! - хватился он за волосы, почти выдирая их. - Перед каждым решением теперь пиши тождества и формулы, чтобы сразу запоминал, - сказал Джозеф, вернувшись к химии. - То есть мне всё перерешать? - Что успеешь. И он принялся быстро исправлять решение, только сразу не мог он определиться: писать ли заново или исправить карандашом, а сверху написать верное. В итоге совсем запутался, недовольно рыкнув, и принялся всё разбирать сначала. Так успел он немногое исправить, но Джозеф был доволен и двумя примерами, дабы тот уже, наконец, ушёл. - Оставляй, дома исправишь, - сказал он, встав перед столом. - И возьми этот номер, и этот. Дезольнье водил ногтём по страницам задачника, а Антонио, как заключённый, следил за движениями своей личной дубинки. - То есть мне ещё и домашку будут задавать?! - ужаснулся тот, выпрямившись и прямо, с недовольством глянув на Джозефа. - Ты ждал, что мы будем вести беседы за чашечкой чая, italien stupide? - Non speravo nei compiti, - встал и он. - Точно итальянец, - усмехнулся Дезольнье. - Зануда, - скрестил руки на груди Антонио. - Идиот. - А вообще я хочу есть, можно идти? - развернулся парень к выходу, быстро закидывая вещи в рюкзак. - Иди, - махнул рукой презрительно Джозеф. Но когда недовольный Антонио потянулся к ручке, дверь сама отворилась и голова Жанетты вновь просунулась в комнату. - Господа не желают перекусить немного перед ужином? - вежливо каждое слово проговаривала она. - Нет, Жанетта, он уже уходит, - махал отрицательно головой юный господин. - Я желаю, но, пожалуй, сделаю это дома, - улыбнулся Антонио. - Спасибо за гостеприимство, мис... - Жанетта, господин, - старенькая женщина вошла и сделала книксон. Антонио поклонился, словно собираясь танцевать с ней вальс. Женщина удивилась, но после заговорила: - У нас осталась каша сладкая, если захотите, господа. - Каша? Здорово! Я не откажусь! - швырнул он сумку на стул. - Нет. Ты откажешься, - Джозеф подошёл и приставил к виску Антонио свой палец, угрожая вдавить в ямочку свой островатый ноготь. - Ну, ну, мсье! - слегка разнервничаясь, он отошёл от пальца и встал рядом с Жанеттой. - Вы должны быть гостеприимным, а иначе о вашем доме пойдёт дурная слава, mon ami, - он взял за руку Жанетту, придерживая второй рукой её талию. - Госпожа старалась для нас, как же нам её не отблагодарить? Жанетта, кажется, за всю жизнь почувствовала смущение от прикосновения мужчины. Джозеф был зол, но на лице изображалочь лишь лёгкое недовольство. - Оставь её в покое, извращенец, - сказал он, неожиданно притопнув туфлёй. - Прошу прощения, - Антонио отошёл от женщины. - Так можно ли покушать? - Конечно, господин, пройдёмте в столовую, - всё ещё улыбалась Жанетта, выходя из комнаты и ожидая выхода господ вслед за ней. Паганини довольно хлопнул в ладоши и шагнул вперёд. Но Дезольнье вовремя ухватил его за волосы, за прядь волос, намотал на запястье и, подойдя, почти над ухом проговорил: "Это первый и последний раз, когда я терплю эти выходки", после чего прядь мягко соскользнула с руки Джозефа, словно бы водопад талой воды где-то в горах. Антонио ясно услышал всё, что сказал Дезольнье. Однако решил, что обдумает это позже и пошёл вслед за Джозефом, который успел выйти вперёд на шага два-три. Без трудностей и слов они дошли до кухни. Паганини восхищался простором этой комнаты. "Поистене потрясающе" - сказал он, осматривая длинный широкий стол, огромные стулья и множество различной ценности украшений: статуи, горшки, картины и многое другое, что обычно любят коллекционировать среднестатистические господа. Антонио присел с краю, возле угла, а Джозеф на время занял стул своего отца. Первый юноша продолжал с любопытством оглядываться, в то время как второй задумчиво стучал ногтями по тёмно-алой скатерти. После любопытнейшей экскурсии по стенам и рельефу полов глаза Антонио остановились на главном экспонате этого вечера. В голове снова промелькнула мысль об разговоре, но когда Джозеф потянулся и осмотрел свою руку, которой до этого косался волос юноши, после чего фыркнул, скривив лицо в невероятнейшем призрении, мысли об этом спрятались в самых дальних извилинах головы Антонио. Поэтому он снова вернулся к осмотру столовой, а Джозеф - к своим думам. Вскоре, даже  быстрее, чем просто вскоре, Жанетта вынесла две тарелки полные горячей манной каши. Одну она поставила перед гостем, вторую - перед молодым господином. Джозеф посмотрел на служанку, после отодвинул от себя тарелку с едой. - Я не говорил, что тоже хочу, Жанетта, - обратился он, переведя свой недовольный взгляд уже на неё. - Но вы с утра ничего не ели, вот я и решила... - Не стоит, - отрезал Дезольнье. Жанетта, опустив голову, вернулась на кухню, всё же оставив тарелку на столе. Она так же вынесла две ложки, после чего отправилась наводить порядок в комнате старшего Дезольнье. Антонио тут же принялся кушать, перед этим сложив руки и пожелая, наверное, самому себе, приятного аппетита. Он был доволен обслуживанием и качеством блюда. - Спасибо за кашку, - улыбался он, поглядел вновь на Джозефа, запихнув очередную полную ложку каши себе в рот. - Ешь быстрее и уходи, - стучал ногтями по столу юноша. - Слушай, а ведь ты совсем ничего не ел с утра, да? Он подвинул к себе тарелку, предназначенную для Джозефа, а также его ложку. Набрал в эту ложку каши из нетронутой тарелки и, встав, подошёл. Словно бы маленькому ребёнку он поднёс эту ложку ко рту Джозефа. - За маму и папу, - причитал он, растягивая словечки. Джозеф смотрел на него, как на полоумного. - Сгинь, - проговорил он, теперь уже глядя недовольно на ложку, словно бы это могло отпугнуть её. - Да ну? Маленький господин не хочет кушать? - продолжал тот пихать злосчастное серебришко. - Если сейчас ты не перестанешь, то я... - Что-что? - приставил Антонио руку к уху. - Я не слышу вас, маленький наш господин, ведь вы кашу не кушали. Терпение Джозефа тут же лопнуло. Он вскочил, хотя было отобрать ложку у идиота, но тот быстро отвёл её в сторону. - Ты пришёл в мой дом. Ты, чёртов нахлебник. Да и ещё ведёшь себя по свинки! Пошёл вон! Антонио совсем не слушал возмущение Джозефа и выжидал момент. Даждавшись слова "вон" он вложил в рот Дезольнье ту самую ложку. Тот сразу не понял, в чём дело, потому проглотил содержимое. Антонио бережно вынул ложку изо рта учителя. - Умница, хороший мальчик, - продолжал улыбаться он. Благо для Джозефа, что осознание доходит до него быстро. Он резким движением сорвал висевшую саблю и вынул её из ножен. Теперь Антонио знал, что бежать уже пора. Он рванул в комнату, где оставил свой ранец. "А ну стой, оборванец!" - кричал разозлённый юноша. А другой не останавливался, игрыво поглядывая за саблей, которой ему собирались снести голову. Он успел захватить ранец и прибежать к выходу. - Спасибо за занятие! И за еду! Досвидания! - прокричал Антонио, собираясь быстро скрыться. Но сабля успела пролететь над его головой, прежде, чем он это сделал. - Невежа! Не попадайся мне на глаза более! - прокричал вслед Джозеф, после отдышавшись и убрав саблю обратно в ножны. Перепуганная от криков Жанетта спешила спуститься со второго этажа, но удалось ей это к концу спектакля. - Что произошло? Что случилось? - расспрашивала испуганная женщина. - Да так. Он вздумал со мной шутки шутить. Невежа. Джозеф направился на кухню, повесил на место саблю и сел за стол, вновь задумчиво постукивая ногтями. Жанетта поспешила убрать тарелки, но господин попросил оставить ту, что предназначалась ему. Он принялся есть и не оставил ни единой крупицы. "И всё же мягкие у него волосы" - подумал он, вернувшись к решению своих уроков. На следующий день в школе коридор заполнил смех. Многие оглядывались, но, когда, наконец, узнавали, что за чудо звонкими и мелодичными нотами веселья заполоняло звукоизоляцию, теряли надежду на диковину. Антонио полностью пересказывал своей компании про первое занятие. Про то, как его несколько раз называли идиотом, про то, что он всё-таки глуп и путает "триганометрию с тренсфеститом", как сам выразился, и про то, как он умудрился угостить Джозефа кашей в его же доме. Разумеется все смеялись с последнего. Лючино пихал рассказчика в плечо. Энн тихо посмеялась в конце, прикрыв рот ладошкой. А Эндрю молча стоял, подпирая стену. Только его ни разу не рассмешила проделка Антонио. Смеющийся рассказчик встал перед всеми и продолжил: - После такого он точно не захочет больше видеть меня, даже упоминания обо мне слышать не захочет! - рассказывал Антонио, торжественно водя руками перед собой. - Ты это с самого начала планировал? Хитрец! - рассмеялся Лючино, просвистывая сквозь зубы почти каждый смешок. - То есть ты это специально, чтобы на занятия не ходить? - переспросил Эндрю, подойдя немного ближе и подняв голову на собеседника. Антонио был высоким и для Эндрю, для которого высоким был даже Джозеф. - Разумеется! - проговорил он так, словно это было очевидно. А ведь так и было. В его понимании. - Ты дурной! Тебе же от этого хуже! Зачем вообще было соглашаться? - скрастил руки недовольный юноша. - Я и не соглашался. Мне сказали, что я буду ходить туда-то и туда-то. В итоге меня чуть не убили ещё за два дня до этого. - Но ты совсем забыл, что это не просто туда-то, а дом аристократов, самих Дезольнье! - Да хоть Гуакамоле. Я буду заниматься один лучше, чем с их сыном. - Это из-за того, что он тебя идиотом называл, мм? - подловил Антонио Лючино, дёрнув бровью. - Да и не только из-за этого. Он вообще меня принижает перед собой. Словно я скот. А он, видите ли, бог этого мира, и свет на нём клином сошёлся. Я ещё и должен встречаться с ним два раза в неделю! И делать его задания! А, по сути, он моего возраста! Не смешно ли это? - Смешно то, что ты ничего не понимаешь, Антонио, - вновь рассмеялась Энн, не убирая ладошку. - Понимаю я всё! Я обещал заниматься, но сам. Я не просил втягивать меня в отношения с этим великим аристократом! - Боже, хватит уже причитать, - уложил Лючино свой локоть на плечо Антонио. - Познакомься с ним, наладь отношения, потом брось, и всё! Чего делать из этого комедию? Не вводиться же тебе с ним всю жизнь потом! - Он скучный! С ним и поговорить не о чем! - А ты пробовал? - Пытался, но это жуть что! Вот и смог только повеселиться, пока бегал от его шпаги. Антонио ещё немного посмеялся, после чего скрестил руки на груди и наклонил голову вниз. - А все говорят, что он хороший мальчик, - сложила свои тонкие руки вперёд Энн. - Да, я тоже слышал подобное, - согласился Эндрю. - А я нехороший! - возразил Паганини. - Потому мы с ним общего языка никогда не найдём! Он выскочил на середину коридора и проговорил всё это громко и чётко, будто каждый должен был услышать и запомнить это, как непоколебимую истину. Но ясно расслышать фразы Антонио могли только его слушатели. Или же... - Паганини, - окликнул кто-то оратора, от чего тот и обернулся. Это был Джозеф, который весьма кстати возвращался с занятий по фихтованию, и который также кстати услышал последние несколько слов Антонио. Сегодня одежду его составляли тёмно-синий, лазурный пиджак, рубашка с французским воротником и короткими рукавами и классические брюки с тёмно-синими туфлями с острым носом. На груди, возле воротничка пиджака красовался фамильный герб семьи Дезольнье. Также он оставил свой зачёзанный хвост, откуда торчали две-три выбившихся прядки. Следом за уверенным французом шёл Джек, который предчувствовал что-то нехорошее. Антонио стоял и недоумевающе смотрел на идущих в его сторону сверстников. Он не боялся и не думал убегать. Лючино выглядывал из-за спины Паганини. Энн и Эндрю насторожились. Зная ситуацию, они ожидали не самого благополучного исхода. И вот Джозеф в метре от Антонио. Они не встречаются взглядами, а говорить начинает Дезольнье: - Если ты думаешь, что так легко можешь заставить меня сдаться, то ты ещё больший идиот, чем я думал, - начал громко Джозеф, тоже пытаясь привлечь внимание, что ему удавалось намного лучше, чем первому оратору. - Поверь, я только разогревался, - ухмыльнулся он, прямо смотря на француза. - Да я и не почувствовал. - А кашка у вас всё же вкусная была, - выставил руки в боки Антонио. - Я знаю. Пришлось доедать. Тишина пронеслась вдруг. И также пронёсся смех Антонио и его хлопки по своим же коленям. - Ты всерьёз поел тогда? Я могу считать это за подвиг, да? - ещё пуще смеялся он. Но тут возле его горла оказался кончик лезвия шпаги, который пытался достать его ещё вчера. - Попался, идиот, - серьёзно проговорил Джозеф, злобно вглядываясь в жертву. - Научить тебя уважать людей? - А ну стой! - вмешался выплывший из-за спины Антонио Лючино. - Ты перегибаешь, парень. - Сам постой, - отрезал Антонио, ухватив двумя пальцами кончик шпаги и опустив его вниз, чему Джозеф не собирался противостоять. - Это наше с ним дело, - осмотрел он всё вокруг, заметив ещё наблюдавшую толпу. - И не ваше это дело тоже! Джозеф перевёл свой взгляд на окружающих, развернув торс в сторону и опустив шпагу к ноге. Антонио схватил свой портфель и выбежал перед Джозефом. - В пятницу обещаю вести себя чуть приличней, если мальчик начнёт смотреть за собой и вовремя кушать! - прокричал он и убежал, готовясь к тому, что в него полетит шпага. Вслед за ним побежал и Лучино, свистя от смеха. Эндрю успел крикнуть им вслед: "Дураки!". Энн вновь тихо смеялась. Но шпага так и не полетела. Джозеф молчал, провожая убегающего своего ученика. "Глупый, словно дитя" - подумал он. Эндрю тоже собирался уйти, но путь ему преградила шпага Джозефа. Он вздрогнул и сглотнул. Похоже, что отдуваться за все грехи Антонио приходилось сейчас именно ему. Но Эндрю постарался вести себя непоколебимо, и поднял тяжёлый взгляд на Дезольнье, попутно закрывая второй глаз атласной белой шторкой волос. - Ты тоже с ним? - спросил Джозеф, очевидно знав ответ. - Да, - не запнулся, на своё удивление, альбинос. - Я считал, что ты с Лукой дружишь, - убрал он шпагу. - Дружу! - подтвердил амбициозно Эндрю, но тут же осёкся и отвёл взгляд, уловив приток крови к своим щекам. - А откуда ты Луку знаешь? - Да проводил он один раз урок открытый, со своими изобретениями, - с лёгкостью убрал свою шпагу в ножны Дезольнье. - Говорят, что под конец один из механизмов чуть не рванул. - Кошмар! - прикрыл рот рукой Эндрю, совершенно не слыхавший от товарища подобных историй. Джозеф более не пожелал разговаривать, потому развернулся, но его остановил всё тот же Эндрю. - Ты только на Антонио не злись сильно. Он просто хочет подружиться. - Такая дружба... "...не нужна мне" - подумал Джозеф, но проговорить в слух не мог. Будто что-то не давало. Он ушёл, так и не договорив. И зря, как ему самому тогда казалось. В течении дня Джозеф размышлял о друзьях. О дружбе в целом. Перед ним был открыт альбом, который он три года наполнял своими рисунками и набросками. Все перемены и уроки, где не было большой обходимости в его присутствии и ответах, он рисовал свои мысли. Начал он с Джека. Долго в голове вертелись два символа: шляпа-цилиндр и розовый холст. Остриё карандаша начало выводить мольберт, кисточки, краски, затем вырисовывалась фигура человека, сидящего с грубой осанкой, почти целующего холст. Он держал палитру и карандаш, готовясь то ли нарисовать набросок, то ли начать полноценную картину, вывод её лентами и окружности. На человеке нарисовались волосы, одежда. Всё придавалось тени. Джозефу захотелось показать эту картинку самому Джеку, чтобы сказать: "Вот в чём твоя неопределённость!". Следующий портрет вычертивался на бумаге почти сразу после портрета "неопределившегося художника". Линии плавно соединядись в миловидное женское личико, с большими сверкающимися глазками и тёмными губками. Руки были сложены на груди. Одел свою героиню Джозеф в простенькое платьице с кружевными рукавами и кружевными воротничком. Но с волосами случилась проблема. Джозеф хорошо помнил прошлую причёску Мэри: длинные волосы, которые чуть ли не каждую секунду прислуга вычёсывала и заплетала в различные причёски. Но нынешняя Мэри ходила с короткой стрижкой, да такой, будто сама себя подстригла. Вздохнув, Джозеф повернул голову назад, высматривая Мэри. Она часто перебегала с место на место: то поболтать с подружками, то в окошко посмотреть, то заглядеться на молодого Дезольнье. Но сегодня она была близко. Не сзади, конечно, но весьма удачно расположилась возле окна, где её озарял осенний свет. Джозеф немного поелозил на стуле, дабы найти уместную его фантазии сторону для осмотра объекта. Но объект интуитивно глядел не только на птиц, но и на происходящее в классе. И смотрящий за ней пристально Джозеф её взволновал. Она подскочила слегка, стукнув каблучками об деревянный пол. Джозеф приставил палец к губам, намекая на тишину, после поднял карандаш, зрительно располагая его рядом с Мэри. Девушка всё поняла, и села прямо, чтобы весь её образ был доступен обзору юноши. Джозефу хватило и пяти секунд, как он уже окунулся в листы своего альбома. Мэри чувствовала себя рыцарем, спасшим искусство дорогого приятеля, потому спокойно вернулась к просмотру окна и к наблюдению за птицами. Дезольнье вывел завитки волос, молкие прядки, торчашие из чёлки. После принялся штриховать, дорисовать ресницы и, наконец, тени. Он оглядел готовый рисунок. "Мэри будет требовать отдать его ей, хах" - улыбнулся он, переворачивая страницу. Остался только один образ, последний. И самый главный. Джозеф собрался с мыслями. В этот рисунок ему хотелось внести долю благодарности и своего доброго отношения к этому человеку. Медленно он начал вырисовывать кружки, после превращать их в фигуру. Она на что-то увлечённо глядела, но этого ещё не было в рисунке. Джозеф одел своего героя: рубашка, рукава которой собраны "гармошкой", брюки с помочами, остроносые туфли. Осторожно обрисовал голову гладкими, тёмными волосами до плеч, даже нашёл место для косички. Только одно оставалось - лицо. Джозеф подпёр подбородок рукой, внимательно, мечтательно осматривая овал. Он старался воспроизвести в памяти точное изображение героя, но мысли плавали в далёком детстве, когда встречи их были частыми, и он мог часами приглядываться к каждой черте личика маленького друга. Юноша прикрыл глаза, совсем погрязши в воспоминаниях. Пока его плеча не коснулась чьята рука. "Снова кто-то напоминает о том, что перемена началась" - досадовал Джозеф в голове, медленно приоткрывая глаза. Но перед юношей был не одноклассник и не кто-либо другой. Это была та самая фигура, лицо которой он так долго высматривал на полочках памяти. Она возникла словно бы по желанию Джозефа, чтобы он смог закончить рисунок. "Может с натуры будет легче, mon ami?" - проговорил сбежавший с бумаги герой, приветливо улыбаясь. Джозеф вскочил из-за парты, оглядывая чудо во все глаза. - Mon Dieu, Philippe, je ne crois pas que ce soit Toi! Это был самый настоящий предшественник образа - Филипп Курциусе. Выглядел он точно так же, как вырисовывал его Джозеф, лишь только волосы его отрасли, стали чуть длиннее и будто бы острее. Лицо за годы вытянулось. Черты тоже стали острей, как и взгляд юноши, который частично прятал свою остроту под моноклем на золотой цепочке. Если в памяти Джозефа Филипп выглядел болле мягче, то теперь он был похож на цветок, который со временем оброс колючками. Но это только придавало его образу статности и шарма. Вид действовал на людей, как отпугивающее или предупреждающее средство. И только самые близкие знали, что на деле Филипп по-своему ласковый и добрый. Одним из таких счастливчиков был Джозеф. Для него Курциусе был самым близким другом, другом истинным. В сложное время он был рядом, и как никто другой разделял с Джозефом горе и страх. Хотя мог большую часть и не понимать, что происходит, но присутствие многое значило для маленького француза. Семейства Дезольнье и Курциусе дружат до сих пор, но Филипп часто путешествовал с отцом, чтобы продвигать своё дело. Джозеф никак не ожидал увидеть дорогого друга в таком месте. Это был приятный удар по сердцу. - Oui, mon ami, - c’est moi, - проговорил не менее счастливый Филипп. - Но как же? Я никак не ожидал совершенно, что ты здесь появишься! - торопливо проговаривал Джозеф, перебаривая спирающее от радости дыхание. - Ты разве не уехал по делам? Когда ты не ответил на моё письмо... - Я получил его в Ницце, но сам туда не отправился, так как готовился к поступлению в это заведение. Мне передали его немного позже, тогда я узнал, что ты тоже поступаешь. И я решил не давать ответа, пока не встречу тебя лично, - закончил юноша, немного рассмеявшись в конце. - Безумно рад встрече, - рассмеялся и Дезольнье. Юноши ещё минуту переглядывались, после, наконец, подарили друг другу дружеские объятия, передавая свою радость от встречи из сердца в сердце. - Я так скучал! - прижимался Джозеф, обнимая друга за шею. - Я не меньше, дорогой, - хлопал того по спине Филипп. Когда они выпустили друг друга, то вышли за дверь, где по коридорам носилась молодёжь. Где-то седьмые-восьмые классы. Хотя в "Престиже" и было деление по классам, но знания давались намного углублённые и расширенные. Так что семиклассники считались бы в обычной школе девятиклассниками с знаниями десятого. А к десятому и одиннадцатому классу был особый подход. Жёсткий. Как правило, именно старшего звена было больше, чем остальных, начального и среднего, ибо не все дети могли бы потянуть такой багаж информации. Но плюсы обучения в том, что ученикам по окончанию школы давали вакансии и направления, собирали образцы или даже готовые резюме. Так что любой мог бы начать работать или же без экзаменов устроиться учиться дальше, пропуская года теории и предметов, переходя сразу к специальности. Но труд учащихся должен был быть непомерным. Пусть школа и принимала таланты, они не имели права отбиваться от уровня. Как отбивался сейчас Антонио. Но сейчас Джозеф совсем забыл о существовании этого невежи. Они охраняли с Филиппом дверь в класс, рассматривая окружающих, пока сам Филипп не заговорил: - С чего это тебя на школьную жизнь потянуло? - Родители. Считают, что мне нужно больше общения, и больше друзей. Курциусе ничего не ответил, но улыбка всё внемляла: "Я рад, что мы вместе сейчас!". - А ты почему здесь? - задал ответный вопрос Джозеф, также с улыбкой посмотрев на Филиппа. - Сестра попросила родителей перевести учиться из гимназии сюда. А я не захотел оставлять её без присмотра. - Признаться, я не удивлён, - скрестил руки Дезольнье, прикрыв глаза. - Твоя сестра - твоё сокровище. - Ты меня понимаешь лучше всех, Джозеф. - Разумеется. - Она, кстати говоря, должна быть здесь, на этом этаже, - сказал Филипп и пустил взгляд на поиски любимой сестрёнки. - Вот же она, смотри. С подругами. И ещё с кем-то... Что за вороний веник? Джозеф постарался уследить за глазами друга. Он не узнал в девушках сестры Филиппа. А "вороний веник" рядом с ними он теперь не забудет никогда. С хорошего настроение опустилось до раздражения. Не держа себя, Дезольнье направился к ним, Филипп - за ним. "Да почему этот sacrément italien везде лезет?!" - злился Джозеф про себя. Филипп же ничего недоумевал. Только то, что Джозеф знаком с нынешним собеседником его сестры, и что этот человек Джозефу не очень нравится. По наблюдениям он мог сказать, что ничего плохого тот не делал. И это верно: Антонио вёл непринуждённую беседу с девушками, рассказывая им о чём-то интересном, потому что они заслушались его да и загляделись тоже. Но Джозефу это ни о чём хорошем не говорило. Только осталось им пройти пару шагов, как их уже заметила сестра Филиппа. Это была худенькая девочка, с чёрными, как у брата, волосами и с светящимися серыми глазками. Им часто говорили о том, что цвета их глаз с братом идут в отличном сочетании: цвет морской пены Филиппа и серый отблеск его сестры. Миловидное личико повернулось в сторону идущего к ней брата: - Филипп, mon cher! - подбежала она к нему, оставив остальных в ожидании. - Ты спустился ко мне! - Как видишь, ange, - улыбался он, мельком поглядывая за Джозефом. - И мсье Дезольнье здесь! Доброго дня! - девушка кивнула головкой, похлопал пару раз мелкими, но красивыми ресничками. Джозеф кивнул учтиво, и так же поздоровался. - Кристина, а кто это с тобой? - спросил Филипп сестру, глазами указывая на объект, вспыливший Джозефа. - Это мои одноклассницы. Луиза, Дженифер! - позвала их девушка. Две молодые девчушки почти сразу подбежали к подруге. Их прошлый собеседник поспел за ними. Джозеф начинал косо поглядывать в его сторону, ожидая недоброго. - Ох, а это хороший парень - Антонио. - улыбалась, прикрыв глаза, Кристина. - Он рассказал нам много интересного! - Вот как, - ухмыльнулся Филипп. Антонио подошёл к концу объяснений и знакомств. Будучи в поднятом настроении от приятного общения и довольно улыбаясь, он оглядывал новые лица, вдруг заметив одно знакомое. Он не был почти удивлён. Скорее попросту не ожидал. - Господин учитель, здравствуйте! - проговорил он по слогам, слово ребёнок в начальной школе. - Вы решили взять на поприще новых учеников? И... - он осмотрел Филиппа, - новых педагогов? Джозеф не пожелал ничего отвечать. Антонио решил, что тот начинает беситься, и продолжил: - А вы кто будите, мсье? Выглядите как потрёпанный работой бармен. - Это мой брат - Филипп, - посмотрела на Антонио Кристина. - Брат! Очень приятно. У вас хорошенькая сестра. - Спасибо, - вновь ухмыльнулся Курциусе. - А вы смахиваете на... - Вороний веник, - ответил за друга Джозеф, продолжая серьёзным взглядом разрезать пустую, по его мнению, голову Паганини. - Хорошо, что не сорокин! - рассмеялся "веник". - А Джозеф тогда ванильный буржуй! Сорвался. - Ай, ай, ай! - затараторил Антонио, когда Джозеф со всего недовольства ухватил его за волосы и начал дёргать. - Успокойся, mon ami! - встрепенулся и Филипп, ухватив друга за запястье. Тот опустил игривого Антонио, который, наигрывая, поглаживал волосы, словно бы их успокаивая. Семиклассницы смотрели на них, тихо перешёптываясь. - О чём можно говорить с таким невежой!? - вырвалось у Джозефа прежде, чем он отвернулся ото всех совсем. - Мы разговаривали о музыке, - ответила на риторический вопрос Джозефа одна из подруг Кристины - Луиза. - Об инструментах и подобном, - дополнила Дженифер. - Было очень интересно, - закончила сама Кристина. Джозеф удивился. И был рад тому, что этого никто из собеседников не увидел, особенно Антонио. - О музыке? Паганини? - всё же развернулся он, чтобы ясно выслушать объяснения Антонио. - Да, увлекаюсь немного, - был его ответ. - Немного? Ты ведь рассказывал столько о разных инструментах, о скрипке! - выпытывала Луиза, чтобы тот собой похвастался. - У меня нет должного музыкального образования, так что я больше пересказываю из прочитанного. А если вам нужно, то тут, наверное, есть библиотека. А мне уже пора! Отвертевшись, он подбежал за своим ранцем, закинул на плечо и двинулся от группки подальше. Только отойдя, он развернулся и прокричал: "В пятницу к четырём вечера, enseignant!" - и побежал дальше по коридору. Джозефа это уже не взбесило. Его вновь потрясли. Невежа, оказывается, не такой уж и невежа. По крайней мере в другой специальности. Он незаметно для себя впал в раздумья. - Филипп, я вернусь в класс, - прикоснулся он к плечу Курциусе, после чего отстранённо от происходящего двинулся в сторону кабинета. - Хорошо, - спокойно ответил Филипп, скрывая мелкую дрожь тревоги в сердце. Джозеф плюхнулся на стул, положил руки на парту, и уткнулся в своеобразный прямоугольный домик. В домике было темно, только редко лучики света просачивались сквозь мягкую ограду, освещая задумчивое лицо. Нос утыкался в блакнот с нарисованными друзьями. В голове что-то мешалось, что-то реагировало. Всё же Антонио закинул перец в кисель. "Почему музыка?" - шептал внутренний голос. И действительно, почему? Разве он не человек? Не имеет право на интерес или же хобби? Джозеф выпрямился, оглядел парту. Ухватил в руку карандаш. И принялся зарисовывать ассоциацию того диалога. "С виду ведь неплохо выглядит. Ведёт себя поршиво. Увлекается культурными вещами. Но отвратителен в обращении с кем-либо. Или же... со мной?" Карандаш плыл по бумаге опять и вновь гладкими змейками, после, быстро отрываясь, начал скакать по бумаге маленькими штришками, заполнявшими пустоту в образовавшейся фигуре. На ней появились два лекала, и ещё одно украшало конец шеи инструмента - головку. Тело поблёскивало лаком. По всему рисунку потянулись струны. Когда рядом начал появляться смычок, Джозеф остановился. Сам того не представляя, пальцы возвели на бумаге скрипку - аккуратную, красивую и правильно сложенную. Юноша осматривал её. Скрипка тут же зазвучала у него в голове, перебивая все прежние мысли. Она возвращала его в сад, усаживала на каменную лавочку и играла ту самую мелодию, что Джозеф бережно берёг в самых дальних уголочках своего сердца. Уголки губ сами собой приподнялись. Проплывая мимо, обвивая сверху донизу, ноты делились теплом, будто сами они живы, будто они есть кусочки души Клода. Но сейчас не было даже буквы этого имени. Таинственно прекрасная личность взяла парящую скрипку в руки и повела смычком ноты в голоп. Фантазия открыла глаза фантазёру. Он увидел невежу Антонио, мягко входящего тонкими пальцами по струнам. Юноша очнулся. "До какого бреда я сейчас додумался!" - воскликнул он на весь класс и было хотел зачёркнуть рисунок, но Джек своим окликом перебил порыв. - А у меня к тебе два вопроса! - проговорил взволнованный Рипер. - Что это? Скрипка? - Ce n’est pas l’affaire de votre esprit, - закрыл альбом Дезольнье и сунул в портфель. - Более нет вопросов? - Это не те вопросы, - осёкся Джек, не поняв и слова из того, что проговорил Джозеф на родном языке. - Тогда говори. - И давно ты с Филипом повстречался? - улыбнулся тот, отводя взгляд. - Ты знал, что и он здесь. И слова мне не сказал об этом. Подлец! - привскочил Джозеф, чтобы отнять цилиндр у предателя. - Зато сюрприз вышел отменный! - заранее придерживал головной убор на голове Джек. - Подлец, - ровно сел юноша. - Второй вопрос? - С Антонио совсем плохо? - Откуда мне знать? У него спроси, - посмотрел он на Джека, как на дурака, и опустил взгляд в первую попавшуюся в руки книгу. - Да я не про то, а про ваши занятия и ссоры! - Мне всё равно. Я уже решил, что сделаю своё дело. Пусть делает, что хочет, но математику он сдаст. - А если он перегнёт палку? - Я его убью. - Ты с ума сошёл?! - ужаснулся Джек, вытягивая руками ужас на лице. - Тогда он точно не станет перегибать, а по-другому он, должно быть, не понимает. - Успокойся! - Я спокоен, - ответил Джозеф, вновь поглядев на Джека тем же взглядом. По коридору пронёсся прерывающийся звон. Так всех учеников созывали на "линейку". Оба юноши двинулись вниз, со второго этажа на первый. Огромная толпа учащихся, равномерно распределённых в квадраты по классам, уже находилась на улице. Многие ещё подтягивались, в том числе Джозеф и Джек. Они пришли не первыми, но и не последними. Им не повезло стоять в передних рядах. Глаза оглядывали школьный народ. Оказалось, что его сверстников хватилось на классов пять. Филлип, оказалось, из под буквы "Б". Классы "Г" и "Д" особо не интересовали Дезольнье. Возможно, только двум похожим друг на друга юношам  из класса "Г", с азиатской внешностью и длинными тонкими косами удалось на минутку зацепить его внимание. А всецело это удалось классу "В": господин ученик сам лично лез на первые ряды, пропихивая и себя, и своего друга Лючино. Она встали, скрести руки на груди, и гордо ожидали, что про них пойдёт речь. Эта надменность убивала малейший шанс на уважение Джозефа окончательно. Он вздохнул тяжко и отвёл взгляд, мысленно пообещав более не смотреть туда. Джек почувствовал лёгкое дуновение со стороны друга. - Что ты там увидал? - наклонился слегка он, дабы завидеть то, что ожидал увидеть. Но случилось непредвиденное: рядом с товарищами класса "В" встала одна из их одноклассниц. Как раз тогда, когда Джеку удалось хотя бы в пол своего зрения разглядеть их. Это была небольшого росточка девушка с миловидным круглым личиком, маленькими губками и красивыми большими глазами. Чёрные волосы её были собраны в подобие боба и скрепленны золотым гребнем в виде бабочки. Одета она была в школьную форму: тёмно-синюю юбку и жилет, под которым - белая рубашка. Также на ней были туфельки и белые гольфы. Взгляд Рипера был прикован к этой леди. Он осмотрел её с ног до головы пять раз. А сама девушка тихонько переговаривалась с Антонио и Лючино, даже смеялась. Джек забыл, что хотел посмотреть. Уже начал выглядывает и сам Джозеф. - Чего это ты? - спросил он, толкнув слегка Джека в плечо. - Смотри, Джозеф, какая красивая... - ахая, протянул он, наклоняясь всё больше вперёд. Джозеф ухватил его и притянул на место. - Ты сейчас от восторга упадёшь, художник, - проговорил он, а сам наблюдал сразу за тремя. Девушка продолжала мило беседовать с юношами. О чём-то заговорившись, она повернулась к Антонио и попробовала убрать своими розовыми пальчиками волосы с его лица, но тот не дал ей этого сделать, ухватив за запястье и сурово поглядев ей в глаза. Девушка оссеклась, и повернулась к другому, свободно протянув руку к его косичкам. Мгновение суровости в лице Антонио заинтересовало Дезольнье, словно звёздочка, падающая с неба, но и так же быстро его внимание переключилось на директора, уже стоявшего на середине двора, почти у ступенек школы. Мужчина поздоровался со всеми: каждый запертый на замок рот открылся и выложил слова приветствия в ответ, после чего снова закрылся, создав полнейшую тишину. Директор начал с обыденных вещей: краткий рассказ о технике безопасности, предупреждения от всяких сторожей и уборщиц, объявление об выходных и о выплатах в общежитии. Потом он отдал подготовленные листики с пресной информацией заучу в руки и начал сам: - Дорогие наши ученики, в каждом из вас сидит огромный талант, даже если и не талант, то стремление к знаниям, а может и это и второе! Каждый год к нам поступают учиться новые талантливые дети, чаще всего это десятый и одиннадцатый класс нашей школы, и именно новобранцам приходится писать вводные контролье. Это весьма трудно: уровень образования здесь выше и труднее воспринимается. Но с уверенностью могу сказать, что в этом году много талантов высшего уровня как и в криатизме, так и мастерстве. Не хотелось бы, чтобы из-за своей неупеваемости или лени они канули в небытие. Дорогие наши ученики, прошу вас поддержать каждого новенького ребёнка в нашей дружной семье. Все мы здесь студенты. И учителя, и взрослые, и совсем ещё малыши. Так давайте же помогать друг другу и учиться новому вместе! Ладони учащихся сами пустились в авации. Первая "линейка"за всё время воодушевляла, поднимала всех с колен. Правда на долгое ли время? Джозеф ничего примечательного в речи директора не увидел. Для него это был самый обыденный, заученный с годами монолог, какой каждый директор при себе имел. Признаться, что он ожидал и большего, но снова взглянув на парочку невеж, что уходили кладя руки друг другу на шеи, его ожидания уходили на второй план, отдавая место действительности. В подобной кутерьме и развивались дальнейшие события. Антонио посещал француза каждый понедельник и каждую пятницу без опазданий. С каждым занятием было трудней. Не потому, что Антонио вёл себя, как дикарь, а из-за тем, которые как снег на голову валились на него. Тогда он подучил триганометрию, даже похвастался Джозефу своей схемкой с формулами и кругом. Но а что дальше? "С тобой математика становится только страшней! Ты такие вещи говоришь, что ни один учитель не скажет!" - возмущался Антонио, со страхом вглядываясь в записи, что предстояло решать или переписывать, а после заучивать. - Это потому, что ты никого из учителей не слушаешь, - отвечал Джозеф спокойно, тихонько наслаждаясь моментом слабости невеж. - Неправда. Я слушаю. Своего учителя музыки. После чего он получал по шапке любым учебником или же задачником. Джозефа постоянно настораживало хотя бы короткое упоминание связи Антонио с музыкой. А когда он сам говорил о том, в голове юноши сразу же раскручивалось колесо фортуны, что выбирало подходящий инструмент для него. Но, не дождавшись его остановки, он выметал эти мысли, лишь пару раз мотнув головой. Любопытство порой доводило его. Однажды он просто взял и пересел насовсем за один стол с Антонио. Тот удивился: "С чего бы это?". И даже поинтересовался. На что ответа никакого не получил. Паганини не был до грани самовлюблённым, но старался изо всех сил выловить взгляд Дезольнье на себе. Для чего ещё было садиться так близко, если же он ему противен? Тот мыслил верно, но Джозеф был осторожен, да и не приходилось ему часто прятаться: пока отчаившийся бился над уравнением, ломая голову морально настолько, что тому казалось, будто одна половина отделилась от другой и свисала, показывая наглядно, насколько его мозг стал текуч от всего этого невыносимого знания, Дезольнье оглядывал нужную часть образа и был доволен. Хотя трудно сказать, что это было удовлетворение. Его всё только больше интересовало. Стали интересными противные до того тонкие пальцы, плечи, даже ноги. Но самым загадочным оставалось лицо, вечно прятавшееся под тёмным полотном волос. Напрямую попросить он не мог, и не хотел, хотя такая мысль не раз посещала его голову. Оставалось только надеется, что он сам приоткрое завесу, либо свалиться на спину со ступенек перед Джозефом при очередной погоне за кем-нибудь. Так прошёл сентябрь, начался октябрь. Приближалась пора экзаменов, тех самых первых тестов. На глазах у Джозефа решения Антонио становились всё грамотней, ответы правильней. Сам юноша под конец прекратил концерты насовсем, начиная относиться более серьёзно с каждой секундой. Оставалось совсем немного до экзамена. Неделя, а то и пять дней... В этот понедельник Джозеф особенно устал. Он даже не думал. Тело само вело его к кровати, но голова проснулась и напомнила, точно будильник, что скоро кое-кто придёт со своей математикой. А Дезольнье было противно: и время, и он, и математика. Юноша сел за стол. Глаза окутала пелена усталости. Светлые тона сменялись на тёмные. Джозеф отдалялся от мира, забывая обо всём... "Ещё не хватало опоздать!" - бежал Паганини по уже знакомой, почти родной улице. Он задержался и сейчас бежал со всех ног, хотя до занятия было ещё минут десять. Он, конечно же, успел добежать. Дворецкий встретил юношу, впустив в дом. Антонио поблагодарил седого и лысоватого мужчину, повесил верхнюю одежду на вешалку, что висела возле двери, и по привычке, тут же вошёл в комнату. - Извини, сегодня задержался чутка, - проговорил он, закрывая за собой дверь. Когда повернулся, он застал Джозефа уже спящего, уткнувшего голову в всё тот же прямоугольный домик из сложанных друг на друге рук. Паганини умолк. У него сейчас встал выбор, состоявший ещё из кучи выборов после. Эта ситуация никак не должна была произойти! Тем не менее парень сел напротив, подперев голову рукой и внимально наблюдая. "Никогда бы не подумал, что настолько пунктуальный мальчик уснёт в ожидании настолько непунктуального меня" - досадовал он. Джозеф не спешил просыпаться. Усталость украла все сны, давая даже воображению отдохнуть от этого дня. Реснички чуть вздрагивали время от времени, спина приподнималась, было слышно лёгкое посапывание. - Он совсем не отдыхает, что ли? - полушопотом начал Паганини. - Не удивлюсь, если и те занятия давались ему с трудом. Вот проснётся, я ему устрою! Пять минут. Девять. Одиннадцать. - Может мне всё же уйти? А то так сам усну. Но он не уходил и просидел ещё минут десять. Ему было приятно ничего не делать и просто наблюдать свою победу. И не только её. Вскоре и это наскучило. Антонио тихонько достал из шуршащего ранца домашнее задание и положил на стол. Терпение велело уходить, пока Джозеф не проснулся. А то ещё задержит! Напоследок тот ближе наклонился к нему, грудью прижимаясь к столу. Теперь он был наблюдателем и спокойно оглядывал подопечного в слабые его моменты. Теперь Антонио ясно слышал то хрупкое посапывание. Оно показалось ему милым. Да и всё показалось таковым. А волосы в его глазах начали сахариться. Во рту сочился привкус карамели. Юноша улыбался, сам этого не замечая. В пустую голову залетела мысль, такая странная, но такая осуществимая. Антонио ещё немного подтянулся к спящему. Суховатые губы мягко коснулись макушки Джозефа. Нос медленно вдохнул приятный аромат, не похожий не на один из тех, что когда-либо удавалось уловить Паганини. Это было что-то еле заметное, нежно впивающиеся в сознание, что-то между запахом корицы и свежевыстеранного белья. Так это понимал Антонио. Он медленно поднялся, встал и, тихо закрыв дверь, вышел. Очутившись на улице он будто очнулся от наркотического действия того запаха: "А что я только что сделал?..". На следующий день, конечно, Джозеф пришёл разбираться. Они вместе с Джеком стояли возле двери кабинета химии в ожидании появления прогульщика. - Ну так ты ж уснул. Я бы тоже ушёл, если бы учитель уснул, - растанавливал Джек, важно водя рукой. - Да и он тебе домашную свою оставил. - Пусть ей подавиться, - недовольно буркнул француз. - Джозеф! - Он, конечно, сделал правильно, но допустил ошибку в последнем номере. - И ты из-за этого его?.. - Нет. - А из-за чего? - продолжал расспрашивать Джек. - Отчитать, - ответил Джозеф, после опустив глаза в пол и в полтона ответив: "И тетрадь отдать". - Фух, а то я уж было подумал! - рассмеялся Рипер, успокаивая своё волнение в груди. Тут же появился и Антонио. Он был так же чем-то недоволен, как Джозеф, но это было похоже на глубокую задумчивость: волосы на лице собрались и даже по рядям не отделялись, нос не выделялся, но казался важной фигурой, а голова наклонена вниз, но не совсем низко, будто бы парень что-то уронил, но старался не подавать вид. Он сначала не заметил двух ждущих его товарищей, пока Джозеф сам не остановил того ухватив за плечо. Антонио обернулся, промычав что-то коротко и вопросительно. Осознав, не знал, удивляться ему тому, что Джозеф пришёл или тому, что он сейчас его касается. Пока в нём бурлило разнообразие вариантов, Дезольнье начал: - Добрый день. - Добрый? - поднял голову он. - Где ты вчера был? - Дома? - на бок наклонилась голова. - А где должен был быть? - Ну так я там и был, а потом ушёл! - А что ты сделал? Из этого диалога с нятажкой Антонио выловили для себя угрозу, сразу начал перебирать варианты: что он вчера успел сделать Джозефу, если тот спал? Но всё сводилось к одному. Антонио словно озяб. Юноше казалось, что все его мысли вывернуты наизнанку, а сам он так ничтожен, что его сейчас бы и прихлопнули бы одним махом. Он сжимал лямку портфеля, сурово вычитывая на полу хоть какую-нибудь подсказку. Джозеф же скрестил руки на груди в ожидании. Джек руки спрятал за спину, только лишь наблюдая. Внезапно Антонио пробудился от сырости, дав пробиться свеженькому ростку мыслей прямо к солнцу: - Так ты не спал, что ли?! - сделал он невольный шаг навстречу Дезольнье. Тот не испугался, но насторожился. Ровно на точно такой же шаг. - И вообще! Ты знаешь, что ты устаёшь, почему ты позволяешь себе это?! Вот хотел ещё вчера тебе сказать, да не дождался, а ты! После всплеска Паганини отвернулся, тут же закрыв ладонями лицо. "Это же он ещё и знает, что я его в макушку!.." - впивалась мысль в череп острой стрелой. Джозеф спокойно наблюдал этот маленький концерт, шаркая ногой. Джек же посчитал, что Антонио говорит верно, пусть даже не зная ситуацию, и начал: - И то верно. Нехорошая привычка - себя утомлять. - Нехорошая привычка - следить за девушкой без её ведома, - ухмыльнулся Дезольнье. - Джозеф! Я не слежу за ней! - смутился Рипер, махая цилиндром над головой. - За какой девушкой? - вернулся Антонио, развернувшись и прямо смотря на обоих. - Да так... С вашего класса одна особа, - продолжал Джозеф мстить. - Нет, нет, нет! - нервничал Джек. - У нас много особ, - серо ответил Паганини, душой вздыхая с облегчением, отходя от своей погибели. - Девушка-японка, - выстрелил Дезольнье. - Ах! - пуля попала в сердце Джеку. - А! Понял! - выстрелил и Антонио. - Ах! - отчаинье поглатило Рипера. - Вы про Мичико, должно быть? Она у нас одна с Японии, так что вряд ли прогадаю. Только не пойму, если тебе нравится Мичико, то почему ты к ней не подойдёшь и не познакомишься? - Это невежливо! Нужно, чтобы кто-то познакомил! - отчеканил тут же парень. - Живёшь по этикету девятнадцатого века, художник, - наслаждался мелким позором француз. Произошло молчание. Джозефу пришла противная, но такая смешная мысль, которая долго не усидела в голове, что непривычно для юноши, и тут же проявилась: - Познакомишь Джека с этой девушкой, и я прощу тебе твой уход, - рассмеялся юноша. Антонио впервые видел, чтобы его репетитор так смеялся. Возможно, это было не искренне, может даже наиграно, но его это не интересовало. Он только смотрел на смеющегося юношу с сахорными волосами и вновь чувствовал тот аромат. Никогда сердце его не замирало так надолго, пусть это и были какие-то пять секунд. - Хорошо, я согласен! - радостно прокричал он и заскочил обратно в кабинет. Товарищи глянул ему вслед, осознавая то, что вскоре произойдёт. - Да кто тебя за язык тянул! - прокричал Рипер, прижавшись спиной к стене, руками хватая свои жидкие волосёнки. - Я пропал! Я пропал! Джозефу давно не было так весело. Пускай и смутившись, что толкнул друга в такую неловкую ситуацию, он продолжал смеяться, поправляя спустившиеся на лицо волосы. - Прости, прости. Я не думал, что он поведётся! - ещё посмеивался он. С такой же скорость, с какой Антонио вскочил обратно, он выскочил, ведя за собой согласованный сделкой товар. В этот раз Мичико была в платьице, которое было выполнено в стиле школьной формы, на голове всё та же причёска; чёрные и нежно шершавые, словно бархатные, колготки обвивали ноги девушки, а ступни бережно скрывала пара лакированных туфелек. Джек впервые увидел лицо девушки так близко. Большие глазки были чёрного цвета и, казалось, манили к себе, будь у Мичико хоть грустное, хоть радостное выражение лица. Брови были еле видны, но не подкрашены совсем ничем. Признаться, косметика на лицо Мичико особого действия не оказывала. Девушка всегда была за естественную красоту, как её отец и мать. Но лёгкие румяна всегда присутствовали. Юная особа глядела на довольного Антонио с недопониманием. Она оглядела всех остальных, узнала лица двух других, но обратилась к инициатору её прихода: - Антонио, что за дела? Почему ты мне ничего не обьясняешь? - губки девушки слегка надулись. Джеку стало втройне стыдно, и он тихо отходил за спину Джозефа. - Мичико, это Джек. Он давно хочет с тобой познакомиться, - указал Паганини ладонью на почти сжавшевося бедного Рипера. - Приятно познакомиться, но я считала, что вас зовут Джозеф, - скрестила руки на груди Мичико, улыбнувшись. - Да, меня зовут Джозеф, а Джек - за моей спиной. Жертва легонько толкнула Дезольнье в спину. Антонио повернул голову, чтобы оглядеть класс. Там, на везение парня, никого не оказалось: все разошлись. И тогда тот поспешил и, ухватив за воротник Рипера, а Мичико - за запястье, ввёл их в комнату, закрыв дверь и спиной прижавшись к ней, стоя на пятках. Джозеф не успел ничего понять и уж тем более предпринять. Такие хитрые планы не понравились и Дезольнье. - Ты что творишь? - подошёл юноша к потлатому, неся на лице тень негодования. - Выполнаю своё условие! - с облегчением рассмеялся Антонио, понимая, что сейчас зло надвинеться, но ничего сделать уже не сможет. - Джек умрёт от стыда, а девушка опозориться перед незнакомцем. Нельзя так делать, идиот! - Чего ты возмущаешься? Это нас не касается, хоть мы и начали это всё. Точнее ты. - Клянусь, Паганини, из тебя не выйдет ничего хорошего, пока ты не станешь думать о других, - скрестил Джозеф руки, не хотя совсем ничего делать. Он не отказывался от своих слов о позоре для тех двоих, но это был единственный, пусть и радикальный способ познакомить Джека и ту, за которой тот неустанно следил и образ которой так часто зарисовывал в альбомах на уроках, дома, на улице. Юноша дорожил душевным здоровьем своего друга. - Почему я не думаю о других? Вас, дорогой педагог, я оставил отдыхать и не заставил мучаться со мной на очередном занятии. - Я - совсем другое дело, - отрезал юноша, сделав ещё пару шагов ближе. - Да? - опасаясь приближения, Антонио немного втянул живот, прижимая себя ещё к двери. Но молодой дворянин не ответил, только порезал взглядом лобную долю головы ученика. - Хотел всегда задать вопрос, - начал отводить тему Паганини, - а Дезольнье - графский род? - Графский, - ответил он. - Тогда мне к тебе можно на "граф"? - В этом нет смысла, - отрезал Джозеф. - Правда, ваше графийшество? - рассмеялся Антонио со своего словца. - Это противно звучит. - Зануда! Недовольство перерастало в гнев, который собрался в ладони юноши. Она стремительно накинулась на макушку Паганини, цепкими пальцами впившись в волосы. Она потянула безмозглую голову вниз, хотя уронить её, оторвать. Но Джозеф остановил её, потому что перед ним проскочило нечто. Нечто, чего он не ожидал сейчас совсем видеть. Пока рука тянула вниз качерышку, пряди приподнялись, открыв взору лицо озарника. Это был секундный момент, кадр, который Джозефу удалось осознать. Он тут же выпустил из руки чужие патлы, невольно отходя назад. "Это лицо..." - протягивалось у француза в голове. "Это лицо!.." - больно било в голове у Джека, оставшегося наедине со своим страхом. Мичико недовольна была тем, что сделал Антонио, она нервничала и ей хотелось поскорей это закончить. Она смело двинулась к шляпочнику. Джек боязливо поднял руки к груди, словно на него двигалась рота солдат, а он, ободранный старикашка, никак не мог ничего предпринять. Страх сковывал ноги. Голова наливалась свинцом. - Так это ты Джек? - довольно просто спросила Мичико. Джек опустил руки и кивнул в знак согласия. - Ты... действительно хочешь со мной познакомиться? - продолжала девушка. И вновь кивок. - А почему? - сложила она руки впереди, пытаясь выманить хоть одно слово из стеснительного Рипера. Стыдливому же романтику хотелось наговорить в ответе столько всего: о том, какая у неё походка, какая красивая одежда на ней, какая причёска, грация, стан, о том, как красиво её заинтересованное лицо при чтении, или как мило она смеётся и чихает. Но ему казалось всё не тем. Мысли досады перебивали все порывы. Он слышал, как за дверью два преступника его воли спорили о чём-то, и это мешало сосредоточиться. Но отвечать нужно было, и быстро. А иначе он мог на всю жизнь упустить прекрасную бабочку из своих рук. Собрав волю в кулак, он начал: - Когда я впервые увидел вас, то понял, что это навсегда. Что... Ваш образ навсегда в моей голове. Я много думал и никак не решался к вам подойти. Но это не значит, что я не храбр! Вы только были такой занятой, что страшно было вас отвлекать, а сейчас... благодаря одному бездырю... я могу сказать вам о своих приятных чувствах. И я хотел бы продолжить нашу беседу позже, когда соберусь с мыслями, и... И чтобы обстановка была не такой... Рипер закончил свою речь. Мичико похлопала глазами и тихонько, прикрыв рот ручкой, рассмеялась. Джек решил, что сказал что-то обсурдное, и надежда в нём медленно потухала. - Хорошо, господин Джек, я хотела бы встретиться с вами, как только буду свободна. Думаю, что это мог бы быть шахматный клуб, в следующую пятницу. В следующий раз я уверена, что вы сможете побороть свою неуверенность, вы хорошо говорите. Досвидания, мне была приятна эта маленькая встреча. Вежливая Мичико подошла к двери и постучала. Это случилось как раз тогда, когда Джозеф отскочил от Антонио, осматривая в своей голове ту маленькую картинку. Антонио услышал стук, отошёл от двери. Невольно протянул руки, указывая даме на выход, будто её личный лакей. Девушка махнула Антонио, подзывая идти за ней в класс, но юноша лишь кивнул, заставив Мичико идти дальше одной. Паганини посмотрел теперь на Джозефа, который продолжал находиться в мирке своего изумления. Антонио понимал, что так потрясло юношу. То, что он прятал. То, что напоминало его о том, кто он. То, что осталось единственным напоминанием о прошлой его жизни. Взгляд Дезольнье не сдвигался, но внезапно оказался на нём. Подопотный сразу это заметил и, ничего не сказав, улыбнулся. Точно так же он улыбнулся Джозефу, когда свалился со скейтборда. Это вновь показалось французу странным. Он хотел сказать что-то о предстоящем занятии, что хотел сказать ещё до всего произошедшего, но язык словно онемел, а горло сжимал чей-то потный кулак. Паганини специально двинулся к Джозефу, на деле хотя лишь пройти мимо и продолжить путь за Мичико. Когда хитрец был близко к юноше, он немного наклонился и проговорил: "Прошу, забудь то, что видел, как страшный сон". И, выпрямившись, ухмыляясь по дороге, чуть ли не бежав, пошёл дальше. Дезольнье вдруг потерял из виду картинку. Забыть? Зачем? - Это лицо - проговорил он тихо, только для себя, - слишком таинственное... После произошедшего Джек долго не мог прийти в себя. Он одновременно и богатворил и проклинал ветренного Антонио, и больше думал о том, что скажет в пятницу Мичико, делал много пометок и зарисовок. Джозеф тоже думал. И казалось, что это ему на пользу никак не шло, а даже обходило, водило за нос, тыкая им во всякие поршивые клубки мыслей. Он думал о той фразе, о том секундном опечатке лица в своей памяти. Но думал не постоянно, а когда замечал кого-то или же делал что-то, связанное непременно с Паганини. Стоит только сесть за проверку его тетради - лицо. Стоит лишь заметить его, заслышать его смех, крик - лицо. Стоит кому-либо упомянуть его имя - лицо тут же возникало в голове. Лицо, которое он толком и не видел. Это начинало надоедать; Дезольнье становился раздражительным и грубым. В такие моменты мог успокоить его только Курциусе, прижимавший его близко, обнимая. Джек глядел на эту обыденность даже с радостью, Мэри завидовала Филиппу до жути. Никому более Джозеф не позволял видеть это. Признаться, одними объятиями не обошлось: французы обсуждали эту тему. "Меня тоже интересовала эта горка носа, выплывающая из чёрного моря волос" - соглашался Филипп. Друзья обещали друг другу непременно запечатлеть в альбом увиденные мельком кусочки того лица. А пока в наполненном друзьями альбоме красовалась скромная гладкая скрипочка. Нельзя сказать, что после данного друзьями соглашения Джозеф стал усерднее приглядываться к Антонио, но и нельзя сказать, что он совсем отстранился от этой идеи. Он продолжил с такой же осторожностью высматривать досаду и напряжение своего ученика, особенно в последние дни. Да, скоро наступала пора сдачи, конец октября. Где-то в двацатых числах должны были проходить заключительные этапы подготовки, потому всю оставшуюся неделю Антонио ходил каждый день. Из-за странных задержек Паганини попросил менять время под более позднее, что было не особо на руку Дезольнье. Юноше не хотелось, чтобы отец глазом заметил потлатую бестию, гонявшую с дворовыми мальчишками "Престижа" в подобие футбола. Думал он, что старший Дезольнье (особенно после пламенных рассказов его сына о том, какой тот невежа) не оценит вид, начнёт интересоваться происхождением и увлечениями, о чём младший сын не мог сказать ровно ничего, потом похвалит сына за непроявление любопытства и дружелюбия, да и вообще скажет забыть об застрявшем в ребятничестве длинноволосом парне навсегда. Не знает отец о том, что культурное сердце его сына питает любопытство к лицу и взгляду своего ученика, что (мельком мог заметить Джозеф, но почти сразу отгонял подобные мысли без шанса продолжить их думать) то самое сердце чует в нём отголоски культуры, что невольно сближают. Но сам по себе француз не романтик, и слушаться своего сердца во всём для него что-то далёкое, прошлое, что когда-то давно имело смысл и могло бы иметь, если бы жизнь не отняла учителя детского сердечка Джозефа. В голове продолжал появляться силуэт скрипки. Всё чаще и чаще он возвращался к ней. Старые воспоминания, окаменевшие, впившиеся в камень и застрявшие там, будто меч короля Артура, внезапно выбрались наружу, зелёным соком заливая в мозг пятнистые картинки прошлых лет. За работой над проявлением фотографий Дезольнье и ловил себя на таких пятнах. "Spots, spots..." - шептали бледные губы, обливаемые светом красной лампы. Из бочонка он осторожно, со всей вежливой бережливостью достал плёнку. Нежно укладывая свои маленькие творения в тёплую воду, Джозеф улыбался, рассматривая почти появившиеся изображения. В такие моменты он особо походил на примерного отца, в то время кадры и фотографии - на его прекрасных дети. Отмерив и выучив каждый метр своего рабочего места, в полной темноте он легко нашёл поставленное им кресло и опустился в него, уложив руки вдоль мягких ручек. Воздохнув, опрокинул голову на мягкую высокую спинку. Собравшиеся в лобной части головы мысли перекатились в затылок, не доходя до аппарата их переваривающего. Потому юноша мог спокойно вздохнуть, прикрыть глаза и насладиться каким-никаким отдыхом. Эта неделя делалась особенно напряжённой. Джозефу хватало вечно волнующихся одноклассников, беспорядочно вскрикивавших о своей будущей неудаче, о том, что никто им не поможет, и что они не смогут сдать ровно ничего. Это раздражало и бесило. "Что делаете вы здесь, раз ничего не знаете и не хотите знать?" - про себя злился Дезольнье. Джек больше переживал о предстоящей встрече и том, чтобы экзамен не совпал с шахматный занятием Мичико. Преподаватели бегали, носили кучу бумаг. Казалось, что они собираются вылепливать замок из папье-маше. Джозеф, веселясь, представлял огромные котлы, куда люди с запотевавшими очками и видом складывали макулатуру, но вновь направлялись за ней, потому что котлы были ненасытны, жаждали печатных грехов и пота. Француз пытался зарисовать эту процессию, но чувство элегантности останавливало карандаш, дабы старицы полёта вдохновения не забрызгать набросками рутины. Впрочем, сам он ни о чём не переживал, чувствовал себя легко, за что хвалил и упрёкал себя: "Après avoir emmené cet Italien sur le terrain, il a complètement perdu sa peur de quoi que ce soit". Кстати о нём, об "Italien". Можно ли было считать, что Джозеф был уверен на счёт своего ученика? Нет. Он знал, что знания Паганини не до конца ему верны и могут подвести, если задание будет не уровня пятого класса. Что ж, можно ли сказать, что он беспокоился об успехе своего ученика? Нет. Ведь его не просили беспокоиться, а только лишь учить. Признаться, мсье Дезольнье и сам не понимал, что думать на этот счёт. Он совсем не хотел думать об этом Italien. Джозеф открыл глаза. Ему надоело отдыхать. Вскочив, он прошёлся до своих миленько плавающих малюток. Всё шло, как нужно. "Совершенно забыл какое число сегодня" - вдруг подумал отец-француз и подошёл к календарику, мирно висевшему на алой стенке. В голову ударило осознание. "Понедельник!" - пронеслось в голове. А следом пронеслось: "Паганини, занятие, опаздываю!". Быстро, но продолжая осторожничать, Джозеф повесил свои творения на натянутую вдоль комнаты белую нить, закрепив их на ней любимыми деревянными прищепочками. Он вышел из кабинета, заперев его своим собственным ключом, что был изготовлен сразу после сделки, и побежал к предмету этой самой сделки. Мельком проскочил юноша к гардеробной, забрал свой плащ, накинул, схватил портфель и быстрым, но мелким шагом вышел за ворота школы. В этот раз Джозеф предпочёл хотьбу. Над городом сгустились серые облака. Ветер мяукал, будто кошка. Дождик еле срывался: облачка не хотели терять ни одной капельки, но вода сама вырвалась из их карманов. Дезольнье любил осень, особенно за её пейзажи. Прекрасная дама знала, в какие цвета стоит красить города, деревья, настроение. Джозеф за то её и ценил. В детстве он почти фанатично благодарил осень за её внимание и учтивость, даже симпатию к их саду, за подаренные каждому листочку и травинке замечательные краски. Проходя вдоль него, можно и по сей день видеть их. Но эти годы он старался не навещать сад, где одинокий ветерок протяжно зазывал его, где яркий солнечный свет, появляясь в арке озарял её собой, делая почти золотой. Юноша знал, что если вновь войдёт туда, выйдет с великолепными культурными впечатлениями и мелкой иголочкой в сердце, которая будет бегать по всему телу его, не давая никакого покоя. Он искал что-то похожее вокруг. Он находил это похожее. Осень любила его, как он её, потому француз забывал о прежнем прекрасном месте. Он понимал, что не сможет бегать вечность. Но пока Джозеф востаргался окружающим миром и тем, что он ему предлогает. "Жаль, не существует сезонных людей" - улыбаясь, подумывал он, вдыхая полной грудью трескучий, холодный воздух. Дойдя до дома, сбросив плащ в руки преданного дворецкого, Дезольнье спешил пройти в свою комнату. Однако осёкся, вернувшись в прихожую. - Послушай, Раймонд, - обратился юноша к дворецкому, - не приходил ли мой ученик? - Нет, юный господин, не приходил, - наклонив голову, ответил седой полулысый мужчина, с гладко выбритым подбородком, усами-стрелочками, острым носом и морщинистым лбом. - Как же... Вновь запаздывает? Так ведь и я поздно... - Нет у вас его номера? - поинтересовался слуга. - Нет. Ни к чему это, - отрезал сразу Джозеф, всё-таки влетев в свой кабинет. "Если уж его нет и буду ждать, то стоит подготовит место" - решил молодой граф. Он сложил книги, положил на середину стола задачник. Присел на кровать и стал ждать, даже не переодевшись. Прошло минут десять. Но юноша не спешил беспокоиться. Он рисовал небольшие осенние пейзажи, еле дотрагиваясь чёрным рассыпчатым грифом до бумаги. Казалось, что пейзаж призрачный, почти неуловимый, скрытый за мистической пеленой, не пускающей простых смертных в чудную долину. После ещё десяти минут Джозефу было трудно усидеть. Нервозность стала его одолевать. Он расхаживал по комнате, то и дело поправляя книги, сдувая с них пылинки и штрихуя новый альбомный лист грифом. "Возможно, Раймонд был прав на счёт номера...". Дверь приоткрылась. Джозеф остановился, готовясь отситать опаздавшего. Но это оказалась неожиданная в это время Жанетта. Она принесла тарелку свежеиспечённого печенья, кувшин молока и два пустых, сверкающих белым чистым светом стакана. Юный Дезольнье удивился такому жесту. - Что-то случилось, Жанетта? Я ничего не просил. - Юный господин, - обратилась она к нему, поставив на стол угощение и опустив голову, - я слышала, что эта последняя неделя пребывания вашего замечательного ученика, и хотела, чтобы это время вам лучше запомнилось. - Спасибо, Жанетта. Это очень мило с твоей стороны, - Джозеф улыбнулся. - Но, как видишь, мой ученик опаздывает. - Вам бы пригодилось взять с ним средство связи, - ямочки губ, вздрагивая, приподнялись в ответную улыбку. - Вы с Раймондом сговорились? - с нотой грубости от натаций и нетерпения проговорил юноша. - Впрочем, вы оба правы. Правда уже поздно, последняя неделя, и, надеюсь, более не встретить этого сорванца. Отвернувшись от Жанетты, юноша пустил взгляд гулять по полу. Джозеф ненавидел ложь, но сам мог изредко прибегать к ней. Это был случай, когда враг оставался неизменным другом. Подписав контракт с этим грехом, Дезольнье учёл одно: он не мог врать близким людям. Не из-за угрызений совести, не из-за накрывающей волны стыда. Это было что-то платоническое, будто вшитое в сердце, какая-то заплатка. И пусть он пытался, и не раз, но лицо его выдовало. Для всех оно показалось бы таким же холодным, как и всегда, при всех разговорах. И только отец, мать, верные слуги, некоторые друзья - они могли выловить эту ложь. Она, как паразит, пробежала по лицу, убегая от пакости, которую подложила в рот юноше, дабы он её выговорил. А у этих святых людей была одна мысль: "Если Джозеф стал врать нам, то случилось что-то". Это также надоедало юноше. Излишнее беспокойство. Возможно, оно не всегда стесняло его, но с годами он старался стать самостоятельнее, выше себя и этого беспокойства. Стать настолько независимым, чтобы определять всё самому, решать свою жизнь и быть ключевым звеном жизни других. Но он уходил от этих дум, когда оставался наедине со своей чувственной матерью, сентиментальным отцом, понимающим Филиппом, слугами, по важности стоящими почти на одной ступени с родителями... Джозеф продолжал искать оправдание своей мелкой лжи по всему полу, осматривая давно изученные трещинки. Жанетта удивилась: сморщенное лицо разгладилось, большие глаза раскрылись шире. - Простите, юный господин, но я думала, что вам с ним интересно, - она сложила руки впереди, придерживая кончиками поднос, еле касавшийся её передника. - Разве уж ты слышала, как мы с ним на другие темы, кроме учёбы, разговариваем? - Нет. Но он о вас весьма хорошо отзывается... Жанетта не продолжила. Умолкла неловко, будто раскрыла маленькую чужую тайну. Недоумение покрыло юное лицо. Бровь, словно закреплённая верёвкой, перекинутой через блок, приподнималась, пока вторая бровь делала ровно противоположное. Одним махом Джозеф убрал эту гримасу. Теперь же там была настойчивая серьёзность. - Когда вы успели разговориться? - глаза француза переливались тёмно-синими капельками, которые, как следователи, пытались изобличить старую преступницу. Она же не стала отпираться: - Он мог прибежать раньше обычного. Голодный даже. Простите, но я не могла оставлять мальчика на улице, так ещё и голодным. А он такой болтушка оказался! Говорил, что вы хоть и зануда, но хороший парень. Я, конечно, его пыталась переубедить. Но он такой упёртый, как ребёнок! "Теперь не удивлюсь, если он и с Раймондом сдружился" - подумал Джозеф. - То есть он до сих пор считает меня занудой? - он присел на край кровати, закинул ногу на ногу и продолжил слушать рассказ Жанетты. - Припоминаю, как он говорил: "Все люди высокого общества для меня - зануды". И так и не отказался от своих слов. Но потом сказал, что зануды могут быть хорошими людьми, поэтому это ни на что не влияет. Но мы тогда не договорили, да и не начинали больше. Хороший мальчик. Последние слова она произнесла со всей своей старческой уверенностью. Джозеф кивнул, но не в знак согласия, потому что после повёл в сторону рукой и проговорил: "Спасибо, не задерживаю, у вас ещё дел по горло". Женщина кивнула в ответ и вышла, тихо прикрывая дверь. Дезольнье позволил себе свалиться на кровать. Теперь он выискивал ответы на потолке. "Светские люди - зануды? Потому что придерживаются нового, не любят старое? Должно быть, я угадал. Но не все ведь антикварщики в конце концов. Какой-то необдуманный стереотип, хотя я ничего не знаю об Антонио, может у него есть более серьёзные причины отзываться о нас так?". В голове пробежала мысль. И кажется, Джозеф был рад, что она просто пробежала. В зале послышались шорохи, вздохи и извинения. Француз вскочил и, подойдя к двери, подслушал и немного подглядел: Антонио, торопясь, старался повесить свой почти выцветшей коричневый плащ, но тот всё время соскальзовал с крючка. Дворецкий пытался успокоить парня и взять на себя ответственность за верхнюю одежду, но он никак не унимался, тараторил отговорки и беспокойно наклонялся за упавшей одеждой, и так же беспокойно вскакивал. Джозефу стало смешно. Ладонь, прикрывавшая его рот, старалась унять поднимавшийся из груди к горлу смех. Дезольнье закрыл дверь насовсем, и тогда рассмеялся, почти сползая вниз по этой двери. Слух Паганини уловил весёлые нотки, доносившиеся из кабинета его учителя. Юноша решительно и насовсем повесил плащ, откланился перед Раймондом, последний раз извинившись, и двинулся навстречу задорному смеху. Это заставило его улыбнуться. Так же задорно Антонио постучался, как будто бы секретным паролем простукивая определённый ритм. Дезольнье умол, открыл дверь. Теперь рассеянный ученик начал извиняться перед учителем. - Так а где ты был? - выслушав все извинения, смог спросить Джозеф. - На занятии одном, очень важном... - мялся Паганини, доставая учебные пренадлежности. - Так и скажи, что прогуливался с друзьями, - присел напротив француз. - Нет, не скажу, потому что это неверно. - Ну а где тебя носило так долго? Я думал, что сам опоздаю, а ты вновь разговоришься с моими слугами. Произошло молчание. - Ах ты ж! Подслушивал! - кулак Паганини ударился камнем о стол. - Ничего я не подслушивал. Да и что с того? - Подслушивать некрасиво, мсье хорошие манеры! - Опаздывать тоже некрасиво. А отказ от изъяснений причины своего опаздания - полное неуважение. - Ты мне не мать, чтобы я перед тобой отчитывался! - скрестил руки Антонио, спустив струйку воздуха, которая на секунду приподняла одну маленькую порядку и отправила её на другую сторону лба. - Позже. Сейчас занятия. Недовольный Паганини пустил по гладкому столу свой измученный неравенсвами пожелтевший корабль. Джозеф бегло просмотрел домашную работу, после убрал тетрадь на свой стол. Тонкие руки с средними мужским ладонями, с тонкими пальцами, розовато-бледными длинноватыми ноготками сложились в замочек, выплыв из-под стола и там же уложившись. - Сегодня последняя новая тема. Думаю, одна из непростых. "Совсем не радует" - продолжал недовольствоваться в своей голове Антонио. Джозеф открыл учебник, бегло перечитывая тему этого урока. Антонио видел какие-то крючки с нанизанными на них цыфрами и буквами. Эти крючки словно бы сжимали в себе числа, притягивали их. И не только числа: Паганини удалось разглядеть других заключённых этого неизведанного символа. Синусы, косинусы, иксы, логарифмы - великие правители математики, имевшие и преподающие свои законы, были под контролем какой-то закорючки. Юноша увидел таблицу, где были собраны формулы. Их было достаточно, а ведь Антонио не отошёл от тождеств и заковырок триганометрии, а что вообще говорить о производной! - И что это такое? - ткнул он пальцем, пытаясь придушить гадкую змеюку. - Позже расскажу, что это, - учитель ткнул палец Антонио, чтобы тот убрался. - Без этого совсем никуда? - настойчивый палец с маленькой ямочкой от ткнувшего его ногтя не собирался сдаваться, продолжая давить гадюку. - Совсем, - настырно давил ноготок. Антонио пришлось отступить. Джозеф развернул учебник обратно к нему, но новая мучиница выглядела одинаковой что так, что в перевёрнутом виде. Он смотрел на неё сурово: брови столпились, образовав маленькую межбровную морщинку, которую, к сожалению, Джозеф увидеть не смог, но ощущал суровость своего ученика он за километр. - Начнём с того, что нужно уметь, чтобы хотя бы немного понимать эту тему, - с расстановкой начал Дезольнье. Он почти всегда так начинал, чувствовал в себе роль настоящего учителя, может даже отца, который объясняет сыну устройство этой жизни. Решив несколько примеров, поколдовав с ними и превратив в производные, Антонио побоялся, что дальше будет хуже, как было с некоторыми теоремами триганометрии: вот он запомнил тождества, а Джозеф подсунул ему какие-то теоремы, которые непонятно где и как действуют, заставлял учить, и учить, пока разум бедного Антонио зрительно не выучил каждую чёрточку, цыфорку и схему. Мысленно он пообещал, что более этим страдать не намерен. Но сейчас, похоже, придётся делать выбор. Лёгкие набрали воздуха и задержали там, пока Паганини дожидался слов Джозефа. Взгляд француза проплывал по верно решённым примерам, пока ученик его готовился к казни своего свободного времени. Глаза Джозефа поднимаются, губы приоткрываются: - Новая тема - первообразная. Проще говоря, это производная, только наоборот. Выдох. Антонио никогда не был так счастлив. Невольно его лицо окрасилось маленькими алыми пятнами. - Какой ты нервный, - подметил Джозеф, уложив локти на стол. - Я боялся, что вновь что-то сложное, - чесал затылок Паганини. - Погоди, а интеграл? Антонио резко стих и случайно перестал дышать. Кажется, приговор его свободе зачитан не до конца. Дезольнье объяснил, что же такое интеграл. Признаться, странное имя для змеюки, которую усердно убивал Паганини. Но тема оказалась даже интересной, хотя там и была куча формул для абитуриентов. Но Джозеф от себя добавил, что формулы он даёт заранее, и, когда они начнут углубляться в интеграллы с головой, это ему пригодиться, хотя бы поверхностное знание. Что-то стукнуло в голове у итальянца. То ли кровь, то ли воспоминание запаха белоснежных волос, сладко пронизывающее прозрачной ниточкой череп. "Заботливо с его стороны..." - подумал юноша, переписывая всё в тетрадь. Через мгновение покой мозга сменился напряжением. Нужно ещё наловчиться переворачивать производную в первообразную. А ведь наоборот он щёлкает их, как орехи! Теперь это точно кровь стучалась, доводила его до обморока. Не стал бы он просто прогуливать занятие из-за плохого самочувствия. Антонио считал себя выше этого, да и это простое головокружение было, чего беспокоиться? Но сейчас эта коробка совсем расчахла, снова расклеивалась. Антонио глубоко дышал, стараясь успокоить эти беспристанные стуки. Дезольнье наблюдал. Антонио вёл себя страннее, чем обычно. Это насторожило юношу: "Сначала так поздно прийти, потом самому с собой что-то решать, да и бледный он немного, по-моему... Посмотреть бы получше". Джозеф строил маленькие планы по исследованию и заглядываю на лицо ученика. Сначала он попробовал сделать вид, будто что-то уронил и, тихонько поднимая это, заглянуть, но не выходило: в этот момент Антонио не отпускал головы, а попытка была всего одна, потому что второй раз будет подозрителен, а о третьем и речи быть не могло. После его осенила идея - приоткрыть окно, но и то не увенчалось ничем: помочь должен был ветер, но он был слаб и не достовал до больной головы Паганини. На конец Джозеф придумал, по его мнению, самое сложное и рискованное: Дезольнье уложил руки на стол, положив голову на них. Он попытался заглянуть под завесу волос. Когда Антонио наклонился и заметил это, в голове настойчивый взгляд Джозефа перевернулся в кокетливый, лучше даже задорный и весёлый. Паганини застопорился. Не знал он: глядеть на Джозефа или продолжать работать как ни в чём не бывало? Юноша решился на третий вариант. - Джозеф, ты чего? - спросил он, положив ручку между страниц тетради. - А ты? - спрятал нос Джозеф. - Если ты устал, то я могу идти тогда, а ты отдохнёшь, - серьёзно начал Паганини, закрывая тетрадь. - Ты ведёшь себя странно, Антонио, - выпрямился француз. - Это я-то? - руки сами спрятались под стол. От чего-то юноша смутился, когда учитель назвал его по имени. - Ты-то, - взгляд впивался в собеседника. - Постой, я ведь сказал, что всё в порядке. Разве тебя должно это волновать? - Тогда расскажи, где ты был. - Ну я же сказал, что были дела! Что за допрос? Я не сын тебе, чтобы отчитываться! Антонио негодовал. Нельзя было сказать, что сильно, но он решил, что если сделает вид, что зол и недоволен, то сможет улизнуть. Джозеф всё внимательнее осматривая парня. - Ты что-то скрываешь, и я хочу узнать что, - Дезольнье недалеко продвинулся вместе со стулом, вставая. - Ну уж нет, мсье Любопытство! Я не собираюсь... Стул упал. Тело француза почти лежало на столе, сам он стоял на носочках. Казалось, что между лицом ученика и учителя не осталось никакого расстояния, но оно было. Джозеф оказался совсем близко к Антонио, пока сам Антонио осозновал это. Джозеф всматривался в каждый видимый ему сантиметр. Сквозь сияющие от мягкого солнечного света волосы ему удалось увидеть кругленький зрачок правого глаза. Рука хотела потянутся и приоткрыть завесу, но Дезольнье на минуту подзабыл, что на локтях и держится. Пытаясь удержаться на одной руке, он только дотронулся пальцами до замершего Антонио, как почти сразу каркас руки соскочил, и юноша должен был грудью упасть на стол. Но Паганини отмер от своего истуканства и подхватил учителя. Ясно видели они друг друга в этот момент вновь секундный и такой любопытный теперь. Солнце засветило ещё больше, освещая лик Антонио. Тот смотрел то ли отстранённо, обратив внимание на свои мысли, глазами устремившись на Джозефа, то ли на самого Дезольнье, но обволакивая его взглядом всё также неопределённым. - Так это я себя странно веду? - тихо спросил юноша, словно боясь испортить ситуацию. Уголки полураскрытых губ приподнялись в подобие улыбки. - Почему ты прячешь лицо? - серьёзно спросил Джозеф поднимаясь. Казалось, солнце, которое никуда пока не собралось, скрылось за огромные тучи. Романтизируемая ситуация расплылась на нет прямо перед глазами Паганини. - А зачем тебе это? - скрестил руки он на груди. - Это относится к моим "странностям"? - К другим - да, - француз разлаживал книги, что не осторожно спихнул, обратно, никак не смотря в сторону ученика. - Считаю, что вам сначала бы со своими разобраться, - вещи со стола полетели прямиком в портфель, тот закрылся, лязгнув замком, и оказался на плечах хозяина. - Прощай, - спокойно проговорил Джозеф. Но ответила лишь хлопнувшая дверь. "Как близко, чёрт!" - досадовал Паганини, почти убегая из огромной крепости, сводившей её жильца с ума. "Что за идиотизм?! То ему не нравится, что я ухожу от него, то он кидается на меня, дабы изучить моё лицо!" Научный интерес", да?! Как поршиво!". Солнце действительно скрылось. И тучи собирались по всему небу, чтобы поддержать негодования Антонио. Вскоре пролился дождь поддержки, который юноша не мог оценить до конца. Волосы становились мокрыми и тяжолыми. Отсутствие зонта только больше злило. Прижимая портфель к груди, худощавый человек стремился к первому увиденному в далеке навесу. Под ним он смог отдышаться от пережитых эмоций. Он сам не мог понять, действительно ли он негодует или же сердце наигрывает всё то, что сейчас бурлит в нём? Портфель уложился на полусухой пол, на портфель уложился Антонио. Запах пыли и листьев вбивался в нос, отскакиваясь от капель продолжавшегося дождя. "А ведь у него такой взгляд был..." - думал он, переворачивать на бок. "Он хотел приподнять волосы, а я бы дался... Рано доверять ему. Все только и говорят, что он сумасшедший, можно прислушаться. Ну или надеяться, что он такой же сумасшедший, как и я". Паганини ухмыльнулся. Он снова ничего не понимал, прям как в математике впервые. Найти бы такого учителя, который показал, как решать споры, по каким теорема происходит общение и какие формулы существуют для нахождения себя в людских сердцах... Ухом юноша чувствовал, что кто-то пытается дозвониться до него, но было всё равно. Лёжа под чьей-то дверью, он наслаждался непониманием и уже своим приступом любопытства. Меж туч показались лучики солнца. До этого момента ни одна мысль о произошедшем не коснулась головы Джозефа. Будто ученик прогулял занятие с друзьями, как он и думал. Но вышедшее солнце осветило это событие вновь. "Прощай..." - прошептал губами юноша. На щеках появились две розоватые точки. "Ещё всерьёз подумает, идиот!" - начались негодования Дезольнье. Как он мог додуматься до подобного? Откуда в нём такое дикое ребятчество? В мгновение француз прогнал эти мысли: "Si quelque chose est fait, c’est pour le bien". Сквозь дверь просочился голос отца. Сын вышел. За этот день Джозеф более не притронулся к мыслям об Антонио. Паганини просидел до захода солнца. Теперь темнота освещала слабым светом его мокрые и грязные от пыли волосы. Пальцы жили своей жизнью: они набивали какой-то ритм, который сочетался с ритмом падающих капель. Они резко касались холодненькой ступеньки, холодок отскакивал от земли вместе с ногтем, издавая щелчок, после чего палец вновь прикосался к бетону, отдавая тот чусочек тепла, что менял до того на холод. Самопроизвольно юноша перебрал пальцами на холодной корке, словно по замёрзшему фортепиано, создавая ледяную музыку. Из стуков выходила миленькая мелодия. С прикрытыми глазами Антонио наслаждался таким спокойствием. Голова качалась в такт рождавшийся музыке. Вздохнув, Паганини начал тихо мычать подпевая. Капли шли всё реже, и реже. Они хотели стать слушателями этого небольшого клавишного, сольного концерта. Исчезновение помощников Антонио не заметил: он продолжил отчеканивать ритм и ему же подпевать. С каждой секундой приближалась кульминация. Каждая травинка и капелька на ней ждало грандиозного завершения. Мелодия полилась аллегро. Пальцы не играли, а отплясывали на воображаемом инструменте. Но голос, тихо вздрагивая и растягиваясь, всё так же медленно мычал, будто забыв поспеть за мелодией. Но внезапно голос превратился во второй инструмент: его почти невозможно было отличить от звучания струнно-смычковых. Дуэт бетона и своеобразного альта восхищал каждую мельчайшую песчинку живого. Теперь точно должен пройзойти конец. Только ветер не хотел этого: он сгонял капельки, мял травинка, дабы оставить окончание себе. Оставалось совсем немного. Паганини чувствовал, что сейчас же бетон действительно станет инструментом. Чувствовал, что это всё - ритуал превращения. Осталось попеть последние слова этого заклинания. И вскоре свершится чудо! Вдруг всё оборвалась. Рассыпалось. Паганини открыл глаза. Всё, что до этого ожило, стало вновь бездыханным. Все труды Антонио были напрасны. Но что помешало действу? Крик. Даже подзыв. Даже знакомый. В сторону юноши шла тёмная фигура. Было понятно, что она была крайне недовольна. Но недовольство Паганини было уже ничем не переиграть. Но это не означало, что тот так просто встанет и двинется навстречу. Он дождался, пока лунный свет окрасит фигуру в привычные цвета. Луна показала человека, долго искавшего сбежавшего на свой природный концерт Антонио. Парень поставил руки в боки, перед тем поправив почти соскочившее с носа пенсне. - Где тебя носит, сеньор Паганини? - каблук парня начал свой ответный концерт. - От дождя укрывался, - ответил Антонио, закинув руки за голову. - За это время твой дождь заканчивался раз сто, и столько раз начинался. В любой момент вставай и иди. - Ну чего ты опять бузишь? Я же живой? Живой. Всё в порядке, успокойся, профессор! - Ведёшь себя как пятилетний ребёнок, - проговорил, стиснув зубы, Лючино. - Ребёнок с некрытимы долгами в миллион лир. - Да нет там миллиона лир! - привстал Антонио, прямо садясь перед другом. - Пока нет. - Давай без этого, per favore! - Тогда поднимайся и пошли. Вновь вздыхая, Антонио начинал концерт своей ходьбы до общежития. По дороге он увлечённо рассказывал о своём вдохновении, о том, что должен непременно записать возникшую мелодию, а товарищ не понимал, как можно записать мелодию, сыгранную на бетонке. - Ничем не удивишь больше, великий наш музыкант? - усмехнулся великий Лючино де Росси. - Могу задать странный вопрос, - рука идущего рядом Антонио сжала лямку портфеля. - Давай, - смело ответил Лючино, должно быть, привыкший к подобным ввходкам. - Скажи мне, как человек, что неоднократно видел моё лицо... - на мгновение перед юношей пронеслась картинка того задумчивого и упорно глядевшего, серьёзного лица Джозефа, - что такого в нём? - В нём? - не поняв сути, переспросил профессор. - Ну да, в лице моём. Что странного может быть? Лючино задумался, ухватив себя за подбородок. Резко остановился. Антонио - с ним. Юноша развернулся к Паганини, запустил в водопад несколько пальцев и заправил его за ухо. Это ничуть не смутило Антонио, да и это была только половина от всей завесы. Росси ещё внимательнее осматривал товарища, но в тоже мгновение вернул волосы тому на глаза. - Ничего такого там нет, - серьёзно ответил он и двинулся дальше. - Признаться, я ожидал более серьёзного и обдуманного ответа, - также серьёзно, но передразнивая, ответил Антонио. - Опять твой заносчивый учитель докапывался? - Опять. - Что на этот раз? - Так спрашиваешь, будто он всё время ходит за мной и моё лицо выслеживает. Один раз только на меня поглядел так... - Ну ты ж из этого устроил концерт, grande musicista! - проговорил Лючино, жестикулирую руками. - В этот раз он действительно накинулся. Как бы... - Почему-то меня это не удивляет, - плюнул он в сторону. - Мы уже говорили об этом: он не сумасшедший. - Тебе так кажется. Накидываться на людей из-за лица это, по-вашему, не сумасшествие? - Давай расскажу с самого начала, ладно? Последывал пересказ, который показался Лючино какой-то ванильной колонкой-историей из какой-нибудь еженедельной газетки за пару лир. Но такое любопытство этого противного графа настораживало, ещё более настораживало то, что ни один раз в речи Антонио не проскрипел сарказм, не прозвенело колкой иронии или колючей насмешки. Описивая всё произошедшее так мягко и поэтично, не намекал ли он на симпатию к действиям этого Джозефа? В голове Лючино трудно уложилось бы это, если бы было больше доказательств, кроме доброго голоска друга, а потому он и укладывать то не собирался, выбивая всю новую розовую информацию другой информацией из уст Антонио, но давно проверенной и никогда неоспоримой ничем. - Так, в итоге, он ничего не увидел? - спросил он, стараясь перебить эту колющую его сознание речь. - К его сожалению, да. Но мне бы узнать, что он вообще там нашёл, если ничего не видел! - Любопытство, и больше ничего. - Ну! Не может того быть! - мотал головой Паганини. - Там не только любопытство, но и что-то ещё. Просто, как бы тебе сказать... Он ведь тоже культурный человек! Я бы даже сказал, всекультурный. - То есть везде? - Ну да, да! Это делает его до сумасшествия интересным, потому как он тоже не подпускает никого к себе, как я к своему лицу. То есть подпускаю, но близких, и он так же. Так вот, Лючино, а вдруг он нашёл во мне родственную душу? - Твои фантазии снова заводят тебя не туда. Лучше уж для травинок играй, музыкант, - не желая более выслушивать это, Росси зашагал быстрее. - Ей, стой! - Паганини поспешил за ним. - Ты чего? Ревнуешь что ли? Лючино остановился. - Какая глупость! Теперь считаю, что фантазии плохо влияют на тебя. - Да ну! Не ревнуй меня уже и к фантазиям! - Антонио закинул руку другу на плечо. - Могу отплатить тебе стаканчиком. Юноши подняли голову. Перед ними был вход в бар, который по волшебству фантазий Антонио возник рядом, только стоило его языку прошепилявить первую букву "с". - С тобой нужно явно больше стаканчика, - прикрыл глаза России. - Тогда идём? - запрыгнул Паганини на первую ступеньку. - Только без всяких игрищ, - поднимался следом его товарищ. - У меня с собой нет столько, о чём ты! В этот раз юноши разобрались со стаканчиками довольно быстро. Этот бар был по карману, но совсем не то, к чему они привыкли. Было решено это место не посещать ровно ни разу более. И уже к двум часам ночи они стояли на пороге общежития, умаливая сторожа впустить их. На следующий день Джозеф не застал своего ученика ни в одном коридоре. Это ни сколько не волновало его, но показалось странным. Теперь же он не удивился, если бы Антонио стал избегать его и сторониться, приходя только на занятия. "Хоть какой-то плюс от вчерашних глупостей" - подумывал он каждый раз выглядывая из фотомастерской. Остальные дни до сдачи глупости обходили этих двоих стороной. По крайней мере те глупости, которые считались таковыми именно Дезольнье. Антонио освоил интегрирование вместе со всеми крючками математики и на последнем занятии уже писал пробный экзамен под надзором учителя. Короткая улыбка показалась на лице Джозефа, пока красный карандаш выиискивал ошибки, но не нашёл ни одной. Рука плавно протянула ученику его идеальную работу. Тут же и на лице Паганини всплыла улыбка. "Поздравляю" - проговорил Джозеф с ноткой искренней гордости. К ним заскочила Жанетта. Она поздравила не только Антонио, но и Джозефа. Обоих - за проделанную работу. На подносе, в позолоченных блюдах разлеглись пара сияющих качеством кексов, сверху украшенных ягодами и тёртым шоколадом. Женщина поставила перед мальчиками их угощение, быстро убегая на кухню за остальным сервизом. Следом на столе оказались молочкий, кофейник, чашки - всё, что нужно для приготовления отличного и свежего кофе. Пока Джозеф ждал кофе, Антонио покончил с кексом, причём саблюдая все правила этикета. Запах кофе навевал Паганини какие-то свои, личные воспоминания, которые в подробной точности он представить не мог. Жанетта вышла. Оставшись наедине и с минуту помолчав, юноши постарались начать разговор: - Так это наш последний урок? - спросил Антонио, мешая кофе, тихо скребя ложкой по дну чашки. Джозеф и сам хотел задать этот вопрос. Он не смотрел в сторону собеседника, потихоньку теряясь в своих мыслях. Антонио недавно лишь начал хоть чем-то походить на интересного ему человека, на безолаберного, самим Джозефом при родных осуждённого, но интересного теперь. И шанс на разгадку тайн этого юноши уменьшался теперь с пяти до нуля из ста. И сейчас, за этим столом, происходит их последний разговор по душам. По традициям при последних встречах все обмениваются впечатлениями, обсуждают совместное времяпровождение и хвалят друг друга. Зачем это, если сейчас всё может только начинаться? Антонио глядел на тихого Джозефа. В нос ударил тот сладкий запах волос, навевающий то неловкое воспоминание. Паганини хотел отвести взгляд, но ему жадно хотелось всматриваться в этот образ, похожий на тот спящий. Надо как-то спасать себя от подобного провала мыслей! - А ты сам готов к экзаменам? - вторая попытка заговорить тут же вылетела из уст Антонио. - Что? - поднял, наконец, глаза Дезольнье. - К экзаменам готов? - повторил Антонио, мечтавший в эту минуту вздохнуть с облегчением, но сдержавший себя. Джозеф кивнул. - Теперь и я тоже готов. Можешь выписать мне официальный документ. - Такой ты получишь после сдачи, - осторожно поднёс чашку к губам, юноша отпил пару глотков. - Неужели? Ха, да я пророк! - немного посмеялся Паганини. Разговор снова катился в бездну мечтаний. Настырный Антонио постарался продолжать этого не допускать. - Так ты не хочешь больше со мной общаться после этого? - спокойно сказал Антонио, уложив руки на стол. Джозеф невольно осмотрел их. На бледных руках появились рубцы и ссадины, небольшие царапины и ушибы, пылавшие еле горящим красным огоньком плоти. "Дрался, что ли..." - пронеслось в голове у француза. Ему стал любопытен вид пальцев, но стоило только подумать об этом, как Паганини, щамптивший зоркое наблюдение, убрал руки к себе на колени. - Если тебе действительно хочется со мной дальше общаться, то не стесняйся это признать и сообщить. - С чего ты взял это? - чашка вновь оказалась в руках Джозефа. - Видно, что ты не хочешь говорить об этом. Вот я сам и... - Это пустые размышления, на которые нет ответа. Как и на пустые вопросы. - Сразу бы ответил по человечески, что я тебе противен, - Антонио вскочил. - Вот что я такого сделал? А вот я сам отвечу! Не поднимая тон, но опустив голову близко к Джозефу и стукнув ладонью по столу, он продолжил: - Потому что вы все, аристократы, - одинаковые: скупые до своих чудо-обрядов, наглые до всей своей алчности и не понимающие в прекрасном ровно ничего - богатые сплетники и только! Нельзя было назвать это гневом Антонио, но это было что-то хуже для него самого, что-то вроде разбитой надежды гнилыми стереотипами, которые он всей душой ненавидел, но снова, и снова на них натыкался. Дезольнье не хотел ничего отвечать. В этот раз его рука дотянулась до волос. Завидев совсем близко пальцы, Паганини хотел мотнуть головой, но рука сама отскочила обратно. - Кто так испортил тебе мировоззрение? - ухмыльнулся Джозеф, подперев той рукой свою голову. Антонио выпрямился. - Ты сам это сейчас делаешь. Портишь вид твоего сословия, всей знати, и заодно свой! Что-то промелькнуло в голове юноши. Он посмотрел прямо на собеседника. Тот продолжал ухмыляться, почти смеяться. Всё показалось каким-то... розыгрышом? Это ввело Антонио в ступор. Хотелось его душонке сделать что-то такое, что-то, что сейчас бы всё разрушило, сбросило с Джозефа эту маску и показало его истинного. Руки сжались в кулаки. - Порчу вид?- с прикрытыми глазами продолжал юный граф. - Какая жалость на самом деле, эх. Может стоит ещё что-нибудь сказать, чтобы упасть в твоих великих глазах насовсем? Язык повернулся только проговорить, как тут же лёг обратно. Он почувствовал сладкий вкус с кислинкой набора ягодок. Глаза сразу же открылись. Довольный Паганини вновь успел вложить ложку в рот Джозефу, только содержимое в этот раз отличалось, пока чувства победы были одни и те же. Недовольно глядя на Антонио, юноша проглотил кусочек кекса, ухватил и отобрал ложечку, вынул изо рта и замахнулся на наглый лоб ученика. Лоб увернулся и отскочила вместе с наглой головой и наглым телом в сторону. Джозеф встал. - Ну как? С какой ступеньки я сейчас свалился? - улыбался, оскалив зубы, весёлый парень. - Сгинь, - достал он из ножен саблю, спокойно висевшую на гвоздике. - Да у вас тут завод этих сабель?! - прокричал Антонио, стремительно рванув к двери. Он успел забежать и прикрыть её. На всякий случай он отошёл, вытянутыми руками придерживая вход к разъярённому юноше. Джозефу действительно хотелось начать решетить дверь уколами, но он сначала захотел собрать все вещи ученика к нему в ранец. Пока француз занимался этим, он наткнулся на нотную тетрадь. Хотелось одновременно открыть и забыть эту тетрадь. "Что она делает у него-то?" - прищурился Дезольнье, сжимая руку в кулак. Он оставил вещи вместе с рюкзаком в покое. - Зайди и забери свои вещи! - крикнул Джозеф, отойдя подальше от рюкзака со страшным секретом. Паганини постоял ещё немного, но всё же вошёл. - А я так надеялся на беготню, - с детской досадой проговорил он. - Вещи, - повторил юноша, недовольно глядя на своего, уже можно сказать, выпускника. Паганини сложил оставшиеся вещи, но и его взгляд зацепила нотная тетрадь. Она была чёрная, с золотой надписью и слегка побитая годами. Сколькими годами точно сказать нельзя было, но, учитывая аккуратность рюкзака, можно предположить, что это всё-таки были не годы, а дни. Что-то потянуло Паганини за язык вопросом: - Умеешь играть на чём-нибудь? Джозеф удивился этому вопросу. Сердце тоже удивилось: оно дало резкий скачок в грудь, после затараторив привычный ритм в ускоренном темпе. - То есть? - спросил он в ответ, дабы попытаться оспорить свои опасения. - Ну играть. На музыкальных инструментах. Комок волнения застрял в горле Джозефа. В голове мелькала картинка: вот он отвечает положительно, а следом Паганини начинает: "Да вот и я играю, только на...". - Да ладно, знаю я, что ты на фано играл когда-то. Было интересно, можешь ли сейчас? - Может и могу, - еле выговорил Дезольнье, не подавая и виду волнения. - Откуда узнал? Жанетта или Раймонд? - Чего они сразу-то? - он закрыл ранец, после закинув его себе на плечо. - Я видел фортепиано в одной из комнат. Мельком. - Ладно, - вздохнул Джозеф. - Теперь уходи. Когда Антонио подошёл к выходной из здания двери, шпага была уже убрана, а молодой хозяин, оставшийся стоять возле двери в свою комнату, провожал гостя лишь усталым взглядом. Дворецкий стоял рядом с Антонио, пока тот обувался. На прощанье Паганини помахал рукой и проговорил: "Хотя бы под конец снова стало весело, правда?". Но ответа не последовало, и юноша был вынужден просто удалиться от убежища Джозефа как можно дальше. Теперь нотная тетрадь ярко дополняла образ Антонио в голове молодого графа... Началась первая неделя сдачи. Система определяля два класса, которые будут сдавать, и они должны были умудриться всё написать за один злосчастный день. Странное, но приятное обстоятельство свело класс "А" и класс "Б" сдавать в первый день недели. Филипп и Джозеф много беседовали до начала экзамена. Курциусе удалось уговорить Дезольнье обустроить до конца свою комнату в общежитии и поселиться на некоторое время там, так как эти несколько месяцев Филипп с Кристиной будут жить подле школы в силу обстоятельств, отправивших их отца в далёкие торговые странствия по Европе. Но а Джозефа ожидал переезд с нижнего этажа своего дома на второй: он собирался оставить внизу часть комнаты, которая являлась кабинетом, а спальню оставить спальней, но повыше. К тому же вид из окна на дорогу и домишки Джозефу был приятен. Ну и пока этот маленький переезд осуществлялся, юный граф спокойно мог пожить в общежитии "Престижа". Весь класс "А" прошёл экзамен, пусть и с красочными результатами. Мэри прекрасна во всёх женских премудростях, но естественные науки дались ей плохо, аж до четвёрки; Джек четвёркой управился с языками, которые, можно сказать, сам себе назначил и по ним пошёл, а Джозефа впоймали на истории, разделив её на три временных блока, более древнейший из которых юноша помнил частями. "Вот как сказываются детские побеги от учителей в сад" - скрестив руки на груди, хмыкал он. Все разом решили, что сдали идеально, ибо ни единой тройки и уж тем более двойки не наблюдалось. Вскоре вышел со своими результатами класс "Б". Филипп был вполне доволен. - Неужели ты не ошибся ни разу, mon ami? - приятно удивлялся Джозеф улыбаясь. - Не совсем. Я фактически завалил историю родной страны, - почесал затылок Курциусе, будто мальчишка, лопнувший единственный дворовой мяч всех мальчишек. - Ещё один с историей, - хмыкнул вновь Дезольнье, тут же рассмеявшись сказанному. Вслед за ним рассмеялся и Филипп. Этот день был полон хорошим настроением каждого учащегося. Под его конец кучка молодёжи собралась в конце коридора. Эта была уже знакомая нам группа друзей Антонио; все стояли задумчиво, лица их покрыла тень, словно те ожидали судный день. Двое мальчишек стремительно подходили к этой серой толпе. - Что-то случилось? - спросил улыбавшийся Эндрю. Хорошее настроение одарило и его. - Завтра наш класс сдаёт, - ответила Энн, отводив печальный взгляд. - А мы сегодня сдавали, и я слегка напортачил с физикой... - Кто тебе доктор? Хотя доктор тебе свои услуги предлогал! - хлопнул по плечу Эндрю рядом стоявший парень. - Да ладно тебе, Лука! Ты бы большую часть всего того времени был занят, сам много раз говорил! - затараторил смутившийся юноша. Тот самый юный изобретатель, которого каждый заинтересованный в школьной жизни ученик знал в лицо, был другом Эндрю, его одноклассником. Лука Бальза всегда показывал себя радостным, активным юношей, с овальным лицом и острым зубиком, всякий раз выглядующим при его знаменитой ухмылке. Одевался он не особо разнообразно: частью его образа всегда оставались джинсы, из кармана которых всё время торчали жёлто-грязные перчаткидостовавшие до щиколотки кожаные бурые сапоги с бляхами и кофта (или же майка, как в этом случае) в чёрно-белую полоску. Ради приличия и формы Бальза поверх мог накинуть белую рубашку с прикреплённом эмблемой школы. Волосы были собраны в хвостик, совсем мелкий из-за того, что особо времени этому парень не уделял, и спустя минут пять все волосы торчали в разные стороны, что придавало образу активного человека ещё больше правдоподобия. На лице, помимо клыка, выделялся синяк над левым глазом. Все только и говорили, что он вечен, ибо почему-то никто не видел, чтобы он пропадал. Шутили, что это часть образа, что Лука сам себе набивает синяк каждое утро. Эндрю никогда этому не верил и всякий раз, когда слышал от кого-то подобное, оспаривал, бестактно врываясь в разговор. Правда, и спросить юноша прямо никогда не решался. Характер Бальзы все описывали простым, но сложным механизмом, как те, что он создаёт. Любопытный, рискующий, шутливый - подобное можно было отнести к нему. Старался молодой изобретатель вертеться везде, где что-то ломалось и создавалось, проектировалось и удалялось. Вы могли увидеть его на каждом вечере, посвящённом проектированию, редактированию или простой механической экскурсии. Он крутился то там, то тут, и везде успевал. Лука знал цену своим знаниям и считал, что взаимообмен всегда идёт на пользу, как открытое окно душной комнате. Таким же окном он считал и Кресса, тайну знакомства которых можно раскрыть сейчас и вкратце. Бальза, как уже понятно, всегда находится в поиске вдохновений и новых впечатлений. Лючино, ещё до приезда сюда, вёл с Лукой переписку, состоящую из совсем кратких сообщений, но собеседник сводил к тому, что непременно обязан встретиться с Лючино, возможно, даже заиметь крепкую связь, так как предмет изучений профессора де Росси показался любопытным и "красочно прекрасным". В тот момент молодой профессор познакомился с Антонио и свободное время от изучений уделял ему. И именно в тот день он не смог провести вечер с другом: парень остался в школьной лаборатории, которую доверили ему сразу по приезде. Оставался он как раз по тому, что его далёкий знакомы уже на подступах спешил к нему. Лючино спокойным взглядом проникал в содержимое своих пробирок. Створка двери скрипнула. Чуткий слух подал сигнал: "Пришёл". Профессор России обернулся, но застал не того, кого ожидал, а Эндрю, который перепутал время и пришёл совершенно поздно. Юноши перекинулись парой слов: Эндрю пожаловался на часовые пояса, которые винил в своём опоздании. Он пытался найти хоть кого-то, а свет горел лишь тут. Лючино совсем не был против, но посоветовал идти домой, пока совсем не стемнело. Эндрю послушал совет и только собирался уходить, как заслышал быстро приближавшийся звук бегущих шагов. Он осторожно выглянул и во всей красе увидел Луку, довольного и держащего двумя руками свою сумку. Он остановился перед Крессом, протянул ему руку и, не дождавшись, тут же пожал. Юноше сделалось неловко. "Рад знакомству, давний приятель!" - прикрыл глаза, улыбаясь, Бальза, не хотя отпускать руку. После двух комплиментов и замечаний о "превосходной бледной внешности" Эндрю сконфузился. До Луки сразу дошло, что это не товарищ по переписке, но обзавестись подобным знакомством ему показалось нужным и необходимым. Лючино совсем увлёкся своими исследованиями, а парень быстренько дал альбиносу о себе знать всё, что пока хотел, оставив номер комнаты в общежитии. Из самого Эндрю, на которого Лука уже произвёл неизгладимое впечатление, удалось вытянуть только букву класса и также возможный номер комнаты. Со всем интузиазмом высказал своё желание непременно продолжить общение и пообещал найти его в свободное время на новом месте. После, наконец, отлип от него и, помохав на прощанье рукой, которой так крепко вцепился в Кресса, как тому самому казалось, распращался с тем насовсем. Разумеется, Лука познакомился и с Лючино, но из-за встречи с Эндрю сделал одну странную вещь: он упростил определить его не в "А" класс, где, по определению, сводились самые умные, либо же самые богатые, а в класс "Г", на который указал ему альбинос. Это решение совершенно не нравилось преподавателям, однако желание ученика есть закон в какой-то степени, и решение было принято. Для Луки, шестнадцатилетнего юноши, оказаться в седьмом классе - странность, но главное, чтобы давали справедливую оценку его уму и справедливое внимание его персоне, которое, по большей части, он требовал от Кресса. Эндрю иногда вздрагивал от неожиданных комплиментов или шуточек Луки, но был доволен общением всецело и полностью. А позже Лючино познакомил этих двоих с Антонио. Двое активных в культурной жизни юноши нашли в друг друге изюминку, какую увидел для себя Эндрю. Вот и сейчас стояли они вдвоём, и снова Эндрю невольно смущался от подколов Бальзы. - Смотрите, как смутился, - подметил подпирающий стену Антонио. - И разве уж от помощи отказываются, мистер Кресс? - Просил не раз уже не звать меня по фамилии, - скрестил руки на груди юноша. - Вообще он прав, - продолжил Лука. - Я, хоть и был занят, но мог помочь. Да и почему же мог? Хоть сейчас спрашивай! - Если ты так говоришь, то ладно... - отвёл взгляд Эндрю. - И это не делает тебя глупым, amico mio, - закинув руку на шею, подвинул он альбиноса к себе ближе, хотя горячей щекой коснуться к его бледной, но Эндрю вновь сконфузился и наклонил голову вниз. - Confermare, - дополнил Паганини, пихая локтём читавшего энциклопедию Росси. Тот оторвал взгляд от книги и, кивнув одобрительно, вернулся к чтению. - Я ничего такого про себя не думал, - сжался альбинос, фыркнув пару раз носом. - Верю, верю, - рассмеялся Бальза, протянув руку к макушке Эндрю, но тот вырвался, чтобы не допустить появление гнезда из своих волос, но всё равно продолжил стоять возле друга. - Так а чего вы боитесь? - спросил Лука, вставив руки в боки и горящими глазами глядя на тусклых парней. - Волнуюсь за математику, - развёл руками Паганини. - А я больше переживаю за химию и латынь, - ответила Энн. - Ясненько. А ты, Лючино? - обратился к тому Бальза, подскочив слегка на носочки. - Да этому как-то похуй, - вскинул голову в сторону Антонио, повторно пихнув Росси локтём. - Не выражайтесь, сеньёр, - серьёзно глянул на Антонио Лючино. - Да кто нас слышит? - усмехнулся он. - Может кто и слышит, - вернулся тот в книгу. - Опять же - ясно. - с расстановкой начал юный изобретатель. - С Энн, а уж тем более с профессором де Росси всё понятно, но ты-то чего, Тони? - Во имя всего Святого, не зовите меня так! - где-то под полотном волос лицо Антонио скривилось от отвращения. - Извини, - вновь заговорил Эндрю, - но это действительно не понятно. Ты ведь всё это время ходил на занятия... Всё должно быть прекрасно, разве нет? - Должно, но кто мне запрещал паниковать? - Ваш педагог, конечно же, - поставив ноги в четвёртую позицию, Лука готовился исполнить книксон, но исполнил деми-плие, при котором чуть не свалился. Это заставило Антонио поднять всю школу своим звоним смехом. - Бальза, чёрт тебя побери, не делай так больше! - прикрывал себе рот Паганини, дабы хоть немного унять накатившую волну смеха. - Mi dispiace, mi dispiace, - посмеивался и сам шутник. Эндрю помогал тому встать. - На самом деле, я так думаю, что единственное, что он мог мне запретить, это возвращаться к нему домой, - пожаловался юноша. - Я пытался хоть раз говорить его напоследок, но, увы. - Ещё раз сто встретитесь, не переживай, - пытался подбодрить того Кресс. - А лучше пару и хватит, - вступил Лючино, не отрываясь от своего дела. - Возможно и так, - кивнул Паганини. Компания побеседовала ещё немного и после разошлась. Весь вечер Антонио, сидя за своим рабочим столом в своей комнате, повторял материал по всем предметам разом, пока Россия спокойно дочитывал книгу, лёжа у того на кровати. Лючино не хотелось отвлекать друга, но одна мысль никак не давала тому покоя. В итоге, он окликнул и отвлёк на время Антонио; тот ничего не возражал, лишь повернулся вместе со стулом в сторону друга. Профессор опустил книгу себе на колени и, вздохнув, начал: - Хотел я узнать у тебя и не мучить себя лишними догадками: раз ты так ненавидешь знать и аристократов, то что такого в этом беловолосом графе ты откопал? Антонио помолчал с минуту и с улыбкой ответил: - Любопытство, и больше ничего. После сразу вернулся к повторению материала. Лючино свёл брови, взглядом возвратившись в книгу. "Это он сейчас меня передразнил, чтобы не отвечать?" - спросил про себя юноша, более не возвращавшись ни к этому вопросу, ни к последующим. На следующий день экзамены сдавали класс "В" и "Г". Джозеф узнал об этом только под утро от Джека, который узнал об этом от Мичико. Теперь юноша не боялся обращаться к девушке при всех в коридоре или кабинете, да и она сама частенько могла позвать его на минутку или две. Дезольнье хотелось встретить Паганини после сдачи и узнать его результаты. Он решил, что неприлично спрашивать об этом у других, так бы и вовсе не подошёл. Ожидание не было утомительным: каждую перемену Филипп и Кристина со своими подругами скрашивали одиночество юного графа. Правда, под конец ожидания брат с сестрой решили оставить Джозефа наедине с его бывшим учеником. Дезольнье ожидал подобный ход, но не успел подумать об этом, как из двери вырвался скоп замученных, уставших джентельменов и дам. Все разлетелись по окнам и стенам, разбились на группы и стали обсуждать результаты и трудности заданий. Многие оглядывались на Джозефа, пытались перешепнуться друг с другом на его счёт, но ничего не выходило, так как какой-то граф сейчас не имел большой значимости. Но тут выскочил Паганини вместе со своей довольной улыбкой. Он разминал шею и руки, и только под конец своей разминки увидел перед собой учителя. Юноша тут же замахал рукой и двинулся навстречу к нему: - Джозеф, не поверишь, я математику написал на лучший результат! - быстро и громко проговорил Антонио, остановишись напротив француза. - Не поверю, - подтвердил юноша, глядя снизу вверх на собеседника. - На, гляди! - Паганини сунул почти под нос Джозефу желтоватый листок с красной печатью. Джозеф взял его в руки и бегло пробежал глазами. Это был тот самый документ, о котором тогда говорил он сам, который выдавали и им самим, в общем-то всем, кто сдал проходной экзамен. В нём был табель, где указана предмет, оценка и баллы к ней. Если осмотреть табель Антонио Паганини, то одним из лучший предметов была именно математика, которая была на втором месте после музыки. "Музыка на сто баллов... Что ты за невежа такой культурный?" - спрашивал шёпотом сам у себя Дезольнье. - Что такое? - наклонился к нему невежа, оглядываясь в сотый раз свой табель, только сейчас вверх ногами. - Ничего, я поздравляю тебя, - протянул он листок обратно. - Благодарю, - Антонио взял свою грамотку и, сложив, убрал в задний карман брюк, - тебя тоже можно поздравить? - Думаю, можно. - Тогда поздравляю! Паганини хотел ухватить Джозефа дружескими объятиями, но вовремя вспомнил, кто стоял перед ним, и только слегка коснувшись спины ладонями, а плеча подбородком, тут же отскочил обратно. Дезольнье вновь не успел ничего предпринять, но эти маленькие касание прошлись по всему телу мелкой дрожью. Антонио извинился и поспешил поскорее распрощаться с юношей, пока тот не придумал снова потаскать того за волосы. На все извинения и прощания француз кивал, начиная долгое путешествие в свои мысли, безразлично реагируя на всё, что говорил Паганини. Юноша заметил это: "Неплохой шанс уйти и оставить его наедине с самим собой" - подумал итальянец. Но это лицо... Оно снова возвращало Антонио в тот вечер, когда впервые его нос учуял такой впечатляющий и чистый запах, исходящий от человека. Невидимая нить вновь потянула его совершить неменуемое. Но что-то остановило его на пол пути. Ему удалось в поймать себя совсем близко к Джозефу, держащим того одной рукой за плечо, второй почти касаясь ладони. Но даже так он чувствовал этот пьянящий запах, потому удовлетворил свою духовную потребность. Странно то, что Джозеф, заметив это сразу же, ничего особого не предпринял. Он только направил тяжёлый суровый взгляд на Паганини, резко отпихнув со своего плеча эту костлявую лапу. Антонио пришёл в чувство и не нашёл ничего, чем можно было бы отвертеться от этой ситуации. На ум пришло только одно: "Извините, граф, вы слишком аппетитно пахнете"... Тут же парень пожалел о том, что так  поторопился. Волосы сейчас же стали верёвкой, которой пытались задушить Антонио, браня его жалкое существование. Джек опять вовремя оказался рядом, отрывая друга от бедного итальянца. Люди вокруг не успевали подсчитать, сколько раз Джозеф обозначил Паганини "пошляком и павшим в грехах развратнике". Гнев графа был не пылающим, а холодным, вместо огня стыда на лице легла тень презрения и разочарования. Одноклассники Паганини поспешили увести того подальше от "этого сумасшедшего". Прошли две недели сдачи. На недавней линейке директор и преподаватели хвалили учеников за наилучшие результаты и поздравляли с окончательным вступлением в большую и дружную семью. Дезольнье почувствовал себя в семье лишь тогда, когда завершил свой маленький переезд в общежитие. Должным будет отметить, что общежитие находилось на отдельной территории, как тому и подабает. Близ него был парк, который всегда был полон жильцами этого здания. Как уже было сказано, здание было на четыре этажа. Все жилые комнаты располагались со второго по четвёртый этаж. Первый же оставили для столовой, большой библиотеки и такой же большой комнаты отдыха. Квартиры были расположены по всему периметру, потому некоторые подобные "квартиры" имели по две комнаты, не считая душевой. Но, насколько известно, за квартиру с двумя комнатами нужно платить вдвое больше, потому таких комнат много не было, и располагались они, в основном, на третьих-четвёртых этажах в перемешку с обычными. Джозефу посчастливилось поселиться как раз в двухкомнатной квартирке. Он расставил всю мебель так, как ему захотелось. В каждой комнате сразу же имелась кровать, комод, зеркало, висевшее над комодом, большой шкаф с маленькими полочками, между верхушкой которого и потолком оставалось совсем мало места, и прямоугольный стол с деревянным стулом с перетянутой тканью и набитой синтепоном сидушкой. Дезольнье возжелал расставить всё примерно так, как оно стояло у него дома. Пришлось переместить всё, кроме кровати и рабочего стола. К столу была прикреплена двухъярусная, деревянная полочка. Туда Джозеф смело уложил свои учебники и прочую учебную литературу. Также в комнате он установил камеру, модорнезированную версию одной из первейших моделей фотоаппаратов - "Обскура". Именно так называли в семействе Дезольнье этот раритет. От неё юный исследователь фотомира хотел получить что-то необычайное, но сохранявшее свои первичные свойства. Поскольку он продолжит жить тут ещё какое-то время, то лучшим решением ему показалось продолжить свои исследования здесь, забрав с собой "Обскура". После быстрого расположения на новом месте, Джозеф со спокойной душой прожил тут день, пока на следующий его не побеспокоил Джек. Было это вечером. Дезольнье был одет довольно по-домашнему: цвета оленьей шкуры старенькие брюки, выцветшая синяя рубашка, которая казалось светло-голубой, но совершенно новой, чёрные короткие носки; сверху, на плечи, юноша накинул такой же олений пиджак, потому что ему показалась прохлада в комнате. Он лежал, перечитывал сборник сочинений Оскара Уайльда, как вдруг раздался глухой стук. Осторожно завернув уголок, чтобы не потерять страницу, Джозеф закрыл книгу и, придерживая её возле груди, подошёл отворить дверь. За ней как раз и оказался Джек. На удивление, он был без какой-либо шляпы, одет в свитер и джинсы с чёрным кожаным ремнём. Встав возле дверного проёма, опираясь о стену одной рукой, Рипер тяжело дышал, словно только что марафон пробежал. - Что такого произошло, что ты аж без цилиндра передо мной? - поинтересовался Джозеф, прижимая голову к грани проёма. - Вкратце не выйдет, поэтому двумя словами: старшее звено решило отпраздновать сдачу и устроить небольшую вечеринку, - начал Джек, более-менее успокоив дребезжащее от бега сердце. - Больше двух слов, Джек, - немного посмеялся Дезольнье. - Я слышал, но что ты хочешь от меня? - Тебе надо там появиться, срочно. - Кто сказал? - Я говорю, да и Паганини тебя везде выслеживает. "А ему что надо от меня сейчас? Неужто не забыл обо мне за эту неделю?" - подумал юноша. - Я никуда не пойду. Светские вечеринки меня не очень интересуют, - Джозеф ухватил я за ручку двери. - Я только хочу, чтобы ты кое-что глянул, - настаивал парень, надавливая на дверь рукой. - Что именно? - Поддержи меня, прошу тебя, без вопросов поддержи! - почти взмолился тот. Дезольнье вздохнул. - Хорошо, поддержу. Хочешь сюрприз сделать - сделай. Но если меня достанет там Антонио, получишь ты, а не он. - Думаю, ему итак достанется, - с облегчением рассмеялся повеселевший Рипер. - Дай мне минуту приодётся. - Так ты можешь и так пойти. Только скорее, скорее! - Ладно, дай туфли одеть. - Ага, и куртку захвати! - прокричал напоследок Джек перед тем, как дверь закрылась. Юный Дезольнье не ожидал, что его так просто заманят на какую-то там вечеринку. Но он не мог не поддержать друга. Правда, знать бы ещё в чём. Одев пиджак и обув туфли, накинув сверху куртку по совету Джека, он вышел к другу. Закрыв свою квартиру на ключ, Джозеф припрятал его под коврик, на что Рипер отозвался положительно, но с опасением, что ключ так могу всё равно отыскать. Граф просто поторопил своего друга и попросил скорее отвести их обоих на место этой злосчастной вечеринки. Место то находилось не очень далеко от "Престижа", но и не в нём самом: молодёжь на радостях решила отпраздновать свою победу в каком-то небольшом клубе, точнее сказать концертном клубе-студии, забранировав его на этот вечер. Они сдвинули все зрительских места из зала в разные его стороны поровну на каждую, оставив тем самым место для своеобразного танцпола. Кто-то даже заказал туда светский стол. И куда же без алкоголя: целые три чаши пунша, в каждой различный вкус. Когда Джек и Джозеф появились там, огромное количество половозрелых юношей и девушек заполонили всё пространство: большинство танцевало, но были и те, кто удостоил себя чести присесть. Музыка гудела и стучала по стенам, создавая каждый раз новые мелкие-премелкие трещинки в стене. И в голове Джозефа. Эта отмосфера была ему откровенно неприятна. Джеку тоже, но он старался не выдавать это, чтобы не портить другим праздник. Юный граф оказывался в этом случае смелее. Джек попытался объяснить другу, что сейчас ему нужно удалиться и что придётся оставить Джозефа одного. Из-за шума юноша понял немного, но момент с "оставлю тебя одного" словил на лету. Громко ответил он Риперу, что не собирается оставаться в этом гаме один. Сквозь толпу к ним кто-то прорывался, и оба парня это заметили. Этот кто-то пытался как можно быстрее добраться до них: каждый, кто уступал тому проход, очень сильно бранился и топал. И вот, наконец, тайный искатель добрался до цели, но из его частей появилась только лишь рука. "Джек, твою мать, где тебя носит?!" - громко и грубо проговорил голос. - Не трожь мою мать! - возразил громко Джек. Джозеф усмехнулся с этого. - Пошли уже, нам надо торопиться, ну! Таинственно знакомый, но размытый шумом, голос смолк, а рука вцепилась в запястье первого, кого смогла достать из этих двоих. Попался Джозеф. Он тут же ухватился за свитер Рипера, и незнакомый, но чем-то знакомый, повёл обоих в сторону сцены. Из-за горящих огней Джозеф не мог и разглядеть держащую его запястье руку, но она не сжимал сильно, была холодной и казалась такой же знакомой по прикосновению. Вскоре рука завела их в примерочную. Она высвободила Дезольнье из своей хватки, и тот сразу же прикрыл глаза от яркого белого света. После тёмного зала с какими-то жалким красно-зелёными огнями, бегавшими по каждой стене и потолку, эта комната казалась освещённым раем. Спустя минуту Джозеф уже мог хорошо оглядеть присутствующих. Их было немного: Лючино, настраивавший диджейский контроллер, Робби, сидевший на колонке и пытающийся помочь Лючино, Мичико, стоявшая возле других колонок в углу, Лука, закручивающий гайку на одной из этих самых колонок, и тот самый Паганини, за которого должен получить Рипер. Дезольнье не знал точно, кто именно тащил его за запястье, но имел уже огромную и убийственную всё для того же Джека догадку. - Вернул я нашего Джека, товарищи, - повёл рукой Антонио, показывая всем свой подвиг. Но, обернувшись, понял, что вёл не совсем Джека. - Ой, Джозеф, и ты тут? "Тебе конец, Рипер" - подумал Джозеф, потирая запястье. - Ждали тебя миллион часов! - возмутился и юный изобретатель. - Простите, я только хотел уговорить друга прийти... - начал Рипер, но его перебили. - Всё нормально уже, главное, что пришёл, - хлопнул Паганини того по плечу. - А вы, мсье, простите уж. Не сильно ухватил? - Терпимо, - скрестил руки на груди пострадавший. - Колонки готовы, друзья, - сообщил Лука, вставая с пола. - И контроллер тоже, - сообщил Росси. - И освещение мы уже проверили! - сообщил и Робби, сжав руки в кулачки. - Так, значит, можно уже начинать, господа, - торжественно объявил Паганини. - Ах да, мистер Рипер, рояль к вашим услугам, за кулисами, только осталось выкатить. А мне ещё нужно зайти за моей Il Cannone! Улыбаясь и показывая всем своим видом, что вскоре зал ожидает настоящий фурор, Антонио удалился, оставив всех в ярком мире спокойствия. "Хах, как завернул." Пушка", значит? Можно было обозначить свою подругу каким-нибудь непошлым и незаезжанным феминитивом" - разглагольствовал про себя Джозеф. Лючино с Лукой и Робби принялись выносить колонки, Мичико хотела помочь перенести пульт, к ней имел благородный шанс поспеть Рипер, но не успел: Робби оставил колонки на ребят и сам помог даме. - Каков молодец, сердцеед, - ухмыльнулся Дезольнье. - Я попросту не успел! - отвернул голову охотник за вниманием Мичико. - Так ты будешь играть на рояле? Как они уговорили тебя? - живо интересовался граф, продолжая приятно удивляться. - Ну я сказал, что неплохо играю. Паганини начал про вот это вот действо объяснять, я поначалу не согласился, а потом он упомянул Мичико, и... - Ха, ха, я понял, Джек! - прикрыв рот, рассмеялся Джозеф. - И я сразу хотел тебя позвать, чтобы не быть одному! - раскрыл свой замысел смущённый юноша. - Хорошо, тогда мне стоит пройти в зал? - Давай, а мне - выкатывать рояль. И их дороги разошлись. Джозеф вышел из примерочной. Сцена уже была освещена таким же ярким светом, что и доселе. Толпа переговаривалась, поедала и выпивала всё, что было предложено ей шведским столом. Дезольнье не отказал себе в удовольствии и ухватил один круассан, сверху посыпанный сахарной пудрой. Это был совсем маленький круассанчик, так что юноша быстро с ним расправился и решил, что этот сорт весьма вкусный. Сцена потихоньку заполнялась аппаратурой: колонки были вынесены на сцену и поставлены по каждому краю, от них протянули шнуры до диджейского контроллера; Рипер выкатил рояль, достал тёмную и лакированную, как сам рояль, банкетку, докрутил её до необходимой высоты, сел и стал тихонько разминать свои пальцы, прогуливая их по клавишам инструмента. Лючино передал парню ноты в которых сказано было, что особо разыграться не выйдет: от Рипера требовался только розыгрыш пары аккордов левой рукой и несколько нот правой, с малой переодичностью и сменой. "Похоже на песню, - подумал Рипер. - Неужели Мичико будет петь?!". Он почти сразу обернулся к ней. Девушка помахала ему, а сама продолжила помогать Робби подсоединять провода. Джек свободно парил в своих мечтах, пока остальные продолжали готовить сцену. - Слушай, Лючино, а зачем нам эта штука? - спросил Робби, указывая на контроллер. - Антонио попросил в кое-каких местах потыкать на пэды, чтобы какие-то эффекты добавить к композиции, - кратно объяснил он. - А вы уже это репетировали? - Ну он подписал моменты, где мне нужно прожимать, - Росси тыкнул пальцем в лежащие перед ним листки, на которых были написаны такты, а к ним - расшифровка. Робби осмотрел всё это бегло, ничего не понял и побежал к Луке, чтобы спросить, нужно ли ещё что-нибудь куда-нибудь присоединить. Лука, как официальный звукоинженер, подтвердил, что всё уже готово и что можно начинать. Лючино и Джек плотно уселись за свои инструменты. Робби следовал за Бальзой, так как они вместе отвечали за освещение. Свет внезапно погас. Гул, стоящий в зале, прекратился. Каждый развернулся к сцене. На ней медленно зажглись пара синих прожекторов: они светили тускло, более выделя пыль, нежели сидящих за инструментами юношей. Но инженер тут же осветил и их, но уже прожекторами голубоватого оттенка. Те сидели прямо и неподвижно, ожидая какой-то команды. Джозефа и остальных всё же удивляло то, что центр сцены совершенно не был освещён: там стояла кромешная тьма. Некоторым казалось, что оттуда Вот-вот выскочит что-то зловещее, что-то с когтистым позвоночником и острыми зубами. Один Дезольнье спокойно ожидал начало первого акта этой драмы. По сцене пробежала мягкая вибрация от наступающих на доски ног. Но кто мог ходить, если все сидели? Миллионы глаз застыли на этой кромешной тьме. Послышался резкий взмах. Произошла минутная тишина. Осторожно, будто боясь кого-то испугать, рояль мягко начал свою партитуру. Аккорды полились ручейком, перепрыгивая коряги лишнего тона. Каждый шёл своей очерёдностью, и так быстро они перебегали друг друга, что сложно было указать точно, какой аккорд за каким следовал. Темнота вдруг пропала: яркий иссиня-зелёный, в перемешку с белым свет озарил её. На сцене стоял Антонио. В одной руке его была скрипка, во второй - смычок. Уложив скрипку в нужную позицию и прижав её подбородком, юноша закрыл глаза, вздохнул и повесил смычок над струнами. Рояль продолжал течь ручейком, как вдруг смычок двинулся, и прекрасное, нежное существо пустилось в пляс, соскочив со скрипки прямо в водную гладь ручейка рояля. Паганини нежно водил по струнам, заставляя появившуюся фигуру на носочках проскакивать по воде, оставляя после себя тоненькие кружочки. Он повёл малыша ещё дальше, заиграло что-то бурное, ручеёк продолжал свои аккорды, но внезапно к ним присоеденилось что-то грозное. Записанная на диск музыкальная тема была воспроизведена одним нажанием кнопки на контроллере. Тема была совсем короткой, точно являясь каким-то знаком. Ловкие пальцы перебирали струны, смычок стал частью музыкального чуда: он обратился кораблём, который сопровождал таинствнную красу. Паганини вёл свой корабль сначала по двум первым струнам: возник грозный ветер; потом он повёл его по двум остальным струнам: появился вихрь. Они по очереди спешили закружить маленькое существо и унести его в самое начало. Рояль переменился: вода встрепенулась. Но смычок успел подобрать звучание существа и захватил того к себе на борт. Звучание аккордов ручья стихали. Казалось, что он впал в море покоя. Незаметно пальцы Антонио, точно переключая по кнопкам, сменили партию существа и двух ветров на тему моря. Скрипка залила сцену, переигрывая ручеёк. Она прозвучала одновременно и громко, и тихо, и высоко, и низко. Лишь на четырёх струнах удалось воспроизвести картину шипящего моря, крика чаек и при всё при том оставить жить существо вместе с кораблём. Клавиши рояля вновь вступили. В этот раз из под пучины покоя выплыл огромный и безжалостный спрут, хватая своими щупальцами попавший под них корабль. Скрипка душераздерающе вскрикнула. Сердце играющего на рояле сжалось от испуга, ведь скрипка действительно кричала. Аккорды продолжились неуверенно: спрут растекался от силы отчаинья инструмента. К крику добавился вой существа. Оно молило прекратить эти мучения, казалось, перекрикивая острые вскрики девы-скрипки. Играющему Риперу становилось худо. Он чувствовал, что Паганини намеренно побеждает его игру, что так и надо, но ведь осталось ещё заключение! Юноша старательно доигрывал, уводя своего кракена подальше от разрывавщегося судна. Краем уха Джек слышал, как Антонио посмеивался, заставляя смеяться свою скрипку вместе с ним. Победа была за ними и они продолжили своё путешествие. Существо принялось танцевать по глади моря, которое сделалось спокойным, будто мёртвым, и только косание маленьких ножек пробуждало его прекрасными разноцветными лучиками. Паганини вёл по струнам, вёл героев к развязке. Он вновь был в предвкушении той кульминации, что не дождался в прошлый концерт: юноша словно дописывал то, что не смог в поймать. Пальцы бегали по шейке инструмента. Смычок скакал по струнам. Музыкальный водоворот затягивал в себя все образы: становилось всё громче, и громче с каждой секундой, с каждым тактом. Рипер закончил играть, но скрипка всё не умолкала. Казалось, что того не достаточно, что нужно больше, больше, больше! Достигнув пика, сдерживающий собравшиеся звуки Паганини разом выпустил всё наружу. Звучание разлилось пастельной радугой, окружая его со всех сторон. Каждую капельку, каждую струйку, каждую волну этого звучания слух юноши улавливал, и смычок незамедлительно подыгрывал им. Теперь звучала не одинокая скрипка, а целый оркестр таких скрипок, каждая из которых играла по особенному прекрасно. Разноцветный фонтан брезжил в зал, окрашивая душу каждого слушателя в присущий его эмоциям цвет. Скрипка стала потихоньку замолкать, втягивая в себя каждый завороженный взгляд. Всё тише, и тише плескался фонтан. Всё мельче становились кружки на водной глади. Кораблик вновь возвращался в смычок. Созданный инструментом мирок таял на глазах. Пальцы остановились, и, казалось, остановился мир, остановилась жизнь. Рука плавно опустила смычок, вторая перехватила его к скрипке. Юноша поклонился, свободную руку кладя на сердце, а другой, сжимая инструмент, выставлял его публике. Спустя секунду, вместе с головой Паганини поднял толпу. Любой из зала мог поклясться, что видел каждую фантазию длинноволосого гения: и существо, и ручей, и спрута, и море. Молодёжь визжала от восторга, выкрикивала имя скрипача и швыряла в воздух пустые разноцветные стаканчики. Антонио помахал всем, обернулся, собираясь уходить, но лица товарищей по игре его приостановили. Никто из них даже поклониться не успел, да и не это занимало их головы сейчас. Джек вскочил со своей банкетки и, угрожая пальцем, занегодовал: - Клянусь Господом Богом, ты чуть не убил меня! - Мы и не собирались, - ухмыльнулся довольный Антонио, еле отдышавшийся после чудной игры. - Как ты это сделал?! Кто кричал, признавайтесь?! - потрясённый Рипер водил пальцем по каждому участнику концерта, недоумевая, что и как произошло за эти пять минут. - Говорю сразу, это не мой контроллер, - поднял ладони Лючино. - Робби может подтвердить. Робби активно кивал, прыгая рядом с Лукой, который, честно сказать, тоже был потрясён. - Антонио всё сделал сам. Всё, что тебя пугало и кричало, - встал Росси и похлопал несчастного по плечу, после чего зашёл в примерочную. - Но как?.. - застопорился парень, с каждой секундой наклоняя голову всё ниже. - Ничего сложного, мой друг, - рассмеялся Паганини. - Любой из нас - творец. Подобно твоему холсту, я пользуюсь скрипкой, только твой холст не живой, его нужно сделать таковым, а у моей Il Cannone есть душа, и её просто нужно понять, проникнуться ею. - Ты прости, конечно, но заставить инструмент так кричать, точно человека, разорвавшегося пополам... - С этим, возможно, я переборщил, - виновато почесал затылок юноша. Пока шёл разговор, толпа массово устремилась на улицу, дабы вдохнуть побольше свежего воздуха и изгнать последние остатки морского бриза из своих голов. Юноши ещё немного побеседовали: Антонио так и не удалось объяснить Риперу, что всё-таки он сотворил на своём инструменте и как, но а сам Рипер медленно переосмыслял мир, тяжёлым взглядом непонимания смотря на скрипача. Под конец, конечно, все смеялись. Концерт вышел отменный. - Хах, а зал почти весь на улицу выбежал, - подметил Антонио, через плечо оглянувшись назад. - Им очень понравилось твоё выступление, хоть, думаю, они ненавидят классическую музыку, - щёлкнул пальцами Бальза, стреляя пистолетиком из пальцев в сторону зала. - Верю, но мне хотелось их больше запугать, нежели впечатлить. - Ну одного ты точно запугал, - усмехнулся Лука, засияя своим белоснежным клычком. - Это было неожиданно! - оправдывался почти успокоенный Джек. - Кто знал, что скрипка может такое! Паганини улыбался, нежно гладя по головке свою хорошенькую Il Cannone. - Ого, вы слышите? - внезапно начал Бальза, полнося ладонь к уху. - Кто-то просто мчится сюда! Все оглянулись на лестницу, ведущий на сцену. По ней стремительно поднимался Джозеф, определённо ни на кого не смотря. - О, Джозеф, вот как раз тебя и не!.. Но не успел Паганини заговорить, как его безмолвно и безобъяснённо схватили за запястье и потащили за собой, вниз по лестнице и к ближайшему выхожу. Антонио еле успел положить свою скрипку на одну из колонок, вслед попросив товарищей за ней присмотреть. Он шёл за Дезольнье, который, как быстроногий скакун, стремительно вёл его наружу. Народ бы только помешал, поэтому графу приходилось попетлять вокруг здания, чтобы найти тихое и укромное место. Лишь тогда они остановились. Паганини, посчитавший, что это какая-то безмолвная прогулка, удивился остановке. Джозеф выпустил из рук его запястье, развернулся и прямо поглядел ему в глаза, стараясь просверлить эту волосяную штору. Началась неловкая пауза, которую длинноволосому хотелось бы умять: - Ты выглядишь таким бледным... - первое, что смог выговорить Антонио. Он понимал, что это дело его рук, но что именно произошло? - Ты идиот, - полушопотом проговорил Джозеф, уронив свой прямой взгляд вниз. - Ты тоже испугался? - встревожился слегка Паганини, протянув по инерции руку, чтобы уложить на плечо и хоть немножко передать спокойствия. - Почему ты об этом не говорил? - вновь поднял голову юноша. - О чём? О скрипке? - переспросил Антонио и сразу продолжил. - Мне казалось, что ты не поверишь в это. - Я до сих пор не верю, - проговорил юноша, неуверенно ладонями по рукам проводя. - Просто... Учитывая твои расстановки на меня, я никак музыкантом быть не должен. Вот и... - Откуда ты это взял? Раймонд или Жанетта? - Вот почему опять они-то? - встряхнул недовольно головой Паганини. - Я сам заметил. Да и мне вообще-то нельзя об этом рассказывать, а уж тем более показывать. - Почему? - удивился Джозеф, но кое-что мельком пробежало у него в голове. - Меня взяли именно из-за скрипки, из-за таланта. С условием, что на публике играть я не буду. Как птица в клетке! - А не получишь ли ты за сегодняшний концерт? - поинтересовался выводом Дезольнье. - Может да, а может нет. Мне уже всё равно. Я не собираюсь скрывать часть моей души вот так просто. Даже собирался когда-нибудь тебе рассказать, да только случай не подворачивался. Джозеф оглядел лицо собеседника ещё раз и развернулся в сторону. - Почему? - вновь шепча, спросил он. - Ты ведь тоже видишь мир по-другому, чувствуешь по-другому. Вот я и почувствовал это другое в тебе. А ты только идиот, да идиот... Дезольнье задумался. С первых нот игра Паганини заворажила его. Звучание было кристально чистым, было кистью, пишущей историю. Но образ скрипача... Эти тонкие, бегающие по струнам, пальцы, это задумчивое лицо, прикрытое шёлковыми сияющими волосами, которые при каждом вздрагивании головы мягко колыхались, словно ветви ивы над озером. Джозеф видел не просто образы, создаваемые Антонио, а и его самого среди них. Он видел бушующие взади худого скрипача волны, которые огромными лепестками обволакивали юношу в водный бутон; он видел всю ту маленькую историю, которую воспроизводило звучание инструмента, но всё это будто происходило возле самого Антонио, будто он был рассказчиком, не стоящим за кадром, а присутствующим в истории главным звеном. Этот вид заставлял покойное по образам сердце Джозефа трепетать, заново ожить, крыльями феникса взмахивая и взлетая. Молодой граф всё выступление унимал стучащее сердце, ладонью его придерживая. Каждый незаметный шажок, каждое движение локтя, каждый перебор пальцами - голубые глаза, вцепившись в скрипача, ухватили ровно каждую деталь. Это было детское восхищение, которое юноша не испытывал уже почти десять лет. Антонио становился не просто прекрасным образом учителя души, но и возможным помощником в одном деле. Эта мысль и побудила Дезольнье вывести скрипача на разговор. Быть может он сможет оживить утерянное в годах воспоминание? Оживить его самого? - Ты должен кое-что сыграть, - спокойно проговорил Джозеф, спустя минуту молчания. - Сыграть? Хорошо, давай ноты и я... - Не сейчас, - перебил юноша. - Ноты нужно ещё найти. - Хорошо, тогда в школе, на переменке, и сыграем, - быстро разобрался слегка озадаченный Антонио. - В школе нельзя. Это должно быть только между нами. Отчего-то эти слова пронзили сердце Паганини. Был ли он рад или удивлён, а может и всё вместе, было непонятно. - Тогда... - повернулся и он в ту сторону, в какую доселе развернулся Джозеф, - тогда давай встретимся в парке. Я знаю одно хорошенькое место, тихое. Ещё летом его заприметил. Там нас не потревожат. - Ты уверен? Тебе ведь... - Уже на публику сыграл, ничего не будет, ну! - Хорошо, - согласился Джозеф, вздохнув. - Раз так, встретимся в следующую пятницу, вечером, примерно в такое время, какое раньше было. К тому времени я найду ноты. - Как скажешь, я весь в твоём распоряжении, - улыбнулся скрипач. Оба умолкли. Полная луна освещала город. Она казалась такой прозрачной, но такой сильной и независимой. Антонио вновь впоймал себя на бесстыдном наблюдении за лицом Джозефа. Оно было спокойным, задумчивый, совсем бестревожным. Душонка Паганини чувствовала себя такой жалкой в этот момент: ему так хотелось коснуться пальцем щеки юноши, провести костяшкой по ней до самого подбородка. "Такой нежный, наверное..." - подумал Антонио и, в итоге, не сдержался от очередной глупости. Если сейчас он хотел коснуться лишь лица, то коснулся юноши всем телом, прижимая к себе ближе. Руки обвели слегка плечи француза и тулили ближе к груди. Джозефу не хотелось никак реагировать на это: он не злился и не был недоволен. "Что сделает одно объятье?.." - думал он, поддавшись и прильнув виском к груди Паганини. Тот подобного никак не ожидал, но душонка чувствовала себя даже лучше, чем могла бы от того касания. Они не смогли долго простоять так: внезапный голос Джека окликнул своего друга. Антонио тут же отошёл, будто ничего не делая. Джозеф пару раз хихикнул и, развернувшись, проговорил: "Не делай так больше", после чего пошёл в сторону звавшего его голоса. Паганини простоял там ещё немного. Он продолжил наблюдать за луной. - Такой нежный юноша... На следующий день у себя под дверью Джозеф обнаружил коричневый конверт. Распечатав, он обнаружил три нотных листка, исписанных прыгающими по линейкам нотами. Название произведение сразу дало понять, почему конверт оказался именно под дверью француза. Быстрыми чёрными буквами на самом верху первого листа написано название: "Интегрирование".