Толерант и Абьюзер

Оставшееся время они провели в тишине. Нарине просто наблюдала за юным «творцом», иногда с болью в сердце поглядывая на портрет друга. Она была искренне удивлена, насколько реалистичным и живым получается рисунок в руках Пашки. Вот только никак не могла понять, почему Паша так невзлюбил Захара. По идее, они же, если так подумать, «за одну команду играют». Она решила, что обязательно ещё обсудит это со старым другом. Только вот он совсем не уделяет ей время: то работа, то просто пропадает. С Андрюхой, говорят, тоже толком не виделся, как вернулся. Всё время в каких-то делишках утопает. Спустя примерно два часа большая часть портрета была готова: выстроены пропорции, намечены глаза, волосы, на лице уже появились узнаваемые черты. Осталось совсем немного, но это уже в другой день. Следующим утром Паша никак не мог избавиться от тяжёлой ноши истории этого паренька Кирилла. Он уже сто раз пожалел, что вписался в эту затею. Но деваться некуда, слово дал, Нарине подводить не хочется, да и по виду этот Андрюха может въебать так, что мама не горюй, а молись чтобы сынуля жив остался. После уроков Паша напросился к Савелию. Всё время почти молчал, сидел, уставившись в никуда. — Пашуль? Всё в порядке? Ты как сам не свой, — Савелий присел рядом и поставил на столик кружку с мятным чаем. Тихо потянулся рукой к его лбу, проверяя температуру. — Вроде не горячий… Ты не приболел? Паш? — А? — тот на секунду выпал из раздумий, только услышав своё имя, моргнул и перевёл взгляд на Савелия. — Может, поделишься, что тебя так тревожит? Я же не слепой. Ты сегодня весь день где-то не с нами, — Савелий наконец-то убрал руку ото лба. — Я тут одну историю узнал… про парнишку одного, — Паша взял кружку и отпил немного чая. — Никак не могу из головы выкинуть. Зациклился будто. — Расскажешь? Паша глубоко вздохнул и начал рассказывать всё, что ему поведала Нарине. Про Кирилла, Захара, шантаж, травлю в школе. Савелий слушал очень внимательно, не перебивал. Было видно, как сложно даётся Пашке этот рассказ, будто он сам до ужаса боится пережить нечто подобное. — Я слышал об этом, — тихо сказал Савелий. — Кирилл учился в первой школе. Я его, конечно, не знал, но слухи про него и Захара дошли даже до нас. — Это пиздец, если честно… — Паша уставился в кружку. — Не знаю, почему меня это так задело… — Могу сказать тебе одно, — Савелий чуть подался вперёд. — Всё не настолько чёрно-белое, как тебе это преподнесла Нарине. И тебе не стоит проецировать эту ситуацию на себя и заранее бояться такого же исхода. Он аккуратно взял Пашину ладонь, легонько сжал её, как знак заботы. — Паш, ты совсем другой человек, — мягко продолжил он. — Я знаю… и помню, что такие мысли у тебя уже бывали. И, возможно, ты всё ещё иногда об этом задумываешься. Но я тебя очень прошу ещё раз, если тебя что-то беспокоит, если ты переживаешь, даже из-за какой-то, как тебе кажется, глупости — не бойся поговорить со мной об этом. Пожалуйста. Он чуть наклонил голову, пытаясь поймать его взгляд. — Просто знай, я тебя никогда не обижу. Ничего плохого про тебя не скажу, что бы ты ни ляпнул и как бы глупо это ни звучало. Поэтому, пожалуйста… рассказывай мне обо всём. Не бойся осуждения. От меня ты его не услышишь. — Спасибо… — тихо выдохнул Паша и вдруг потянулся вперёд, обнял учителя за шею и прижался к нему. Савелий замер на секунду, а потом обнял его в ответ. На коже шеи он почувствовал тёплые влажные капли — кажется, солнышко опять заплакало. Некий момент дежавю. Историк гладил по голове своего ученика. Волосы у Паши немного отросли и стали интересно закручиваться в небольшие волны, некоторые пряди были светлее остальных. Савелий запускал в них пальцы и перебирал между ними медленно, наслаждаясь этим тихим, спокойным моментом. От этих движений по коже головы у Павлика побежали мурашки, они неслись и уносили с собой все печали и тревоги, оставляя после себя только тишь да гладь. Паше всегда нравилось, когда трогают его волосы, но именно у Савы это получалось лучше всех — с некой заботой, которая будто была присуща только ему и зарезервирована лишь для Паши. Он невольно расслабился, плечи опустились. Они оба не считали, сколько времени прошло. Паша почти уснул. Потом вдруг будто очнулся, резко отстранился и отвернулся. Быстро вытер глаза рукавом толстовки, поправил прическу, чтобы хоть как-то прийти в себя, и только потом повернулся обратно. Савелий такой реакции не ожидал. — Всё хорошо? — осторожно спросил он. — Да, — Паша покашлял, чуть покраснев. — Я это… может, фильм какой посмотрим? — Конечно, давай, — кивнул Савелий. — Пачка дисков вон там. Он указал в сторону комода под телевизором: — Там есть интересные, посмотри, может, найдёшь что тебе приглянется. А я пока нам что-нибудь перекусить сделаю. — Агась, — Паша приподнялся и потянулся к стопке дисков, сел на ковёр рядом и стал её перебирать. — «Евротур», «Автостопом по галактике», «Крепкий орешек»… Так, чё ещё есть… О, «Такси»! Все части, причём. Так… а что это, без надписи? — А? — Савелий подошёл поближе, прищурился. — Ах, это… музыка испанская. Под медленные танцы, — он снова пошёл обратно в кухонный уголок. — Типа под медляк? Офигенно… а… — Паша на секунду замялся, думая, как спросить. — Тебе нравится? — Музыка очень красивая, конечно. — А танцевать? — Раньше как-то увлекался, было время, так сказать, — ответил Савелий и добавил чуть тише: — Было с кем. — Я в девятом к одной девчуле подкатить хотел на выпускном, — Паша уселся по-турецки на ковёр, держа в руках коробку от диска. — Кое-как, короче, набрался смелости, подошёл, а она меня послала со словами: «Съебись, шпала». Ох, бля, обидно было. В тот момент вообще думал, что это конец света и так всегда будет. В итоге ни разу так и не потанцевал, отбила она у меня всё желание. — Она просто не понимает, какой шанс упустила, — спокойно сказал Савелий. — Смотри, каким красивым юношей ты вырос. Теперь тебе никто не откажет. — И ты? — Паша поднял на него глаза. — Конечно, — улыбнулся тот. — Хочешь попробовать? — А давай! — Паша сразу оживился и вскочил на ноги. — Теперь не отвертишься. — Я и не собирался, — усмехнулся Савелий. — Надо только диск поставить. Он вытер руки полотенцем, подошёл ближе. — Давай, — он взял диск из рук Паши и вставил в дисковод. Через пару секунд заиграла тихая мелодичная испанская музыка, девушка пела под фортепиано. Паша стоял посреди комнаты и внимательно следил за каждым движением учителя. Его самого слегка трясло от волнения — всё происходящее казалось чем-то нереальным, будто это сценка из фильма, такой нудной смазливой мелодрамы. — Так, начнём с простого, — сказал Савелий, подходя ближе. — Руку, пожалуйста. Он встал к нему лицом. Паша был чуть выше, но в целом они оба были достаточно высокими, смотрели почти на одном уровне. Павлик послушно положил свою руку в его ладонь. Савелий слегка подался вперед, поправил: — Вот так. — Он поднял их сцепленные руки немного в сторону и вверх, примерно на уровне груди. — Не сжимай так сильно, чуть свободнее ладонь. Паша сглотнул и расслабил пальцы, чувствуя, как тёплая рука учителя обхватывает его кисть. — Теперь руку на талию, — сказал Савелий. Паша поднял брови вверх и очень робко положил руку на талию учителя. — Почти попал, но чуть пониже… вот, — спокойно сказал Савелий и своей рукой аккуратно поправил Пашину ладонь, сдвинув её туда, где у него действительно талия. — Так, а моя идёт на твоё плечо. Савелий положил ладонь Паше на плечо, рука расслаблена, но зафиксирована на месте. — Смотри, — продолжил он. — Ты ведёшь корпусом и шагом. Делаешь маленький шаг левой вперёд, буквально полшага. Потом правую подтягиваешь, и корпусом чуть-чуть поворачиваешь в мою сторону. Раз, два… и я за тобой. — Ага… — Паша кивнул, глядя то на его лицо, то на их сцепленные руки. Паша попробовал сделать первый шаг вперёд — нога предательски дрогнула, и он тут же наступил Савелию на носок. — Бля… прости… — выдохнул он и тут же покраснел. — Ничего страшного, — спокойно ответил Савелий, даже не морщась. — Давай ещё раз. Чуть меньше шаг. Паша попробовал снова. Шаг, второй, третий — вроде более-менее стало получаться. Но стоило ему поднять глаза и встретиться взглядом с Савелием, он запутался и опять облажался. — Не смотри под ноги, — мягко сказал Савелий. — Смотри либо на меня, либо в сторону. Щёки и уши предательски краснели. Казалось, сердце сейчас стучит громче, чем музыка. Паша подумал, что пялиться куда-то в сторону будет тупо, и выбрал точку на лице Савелия, с которой не сводил глаз. Рядом с виском у него была небольшая родинка — он решил, что это будет его «победитель», и уцепился взглядом именно за неё. — Молодец, уже лучше, — тихо похвалил Савелий. — Просто расслабься. Не надо спешить. Он чуть потянул Пашу за руку, показывая нужное направление, лёгким похлопыванием ладони по плечу задал поворот. Паша послушно пошёл за этим движением, снова чуть сбился, но на этот раз хотя бы не проехался по ногам. — Вот, — сказал Савелий. — Да у вас талант, молодой человек. Паша фыркнул в знак протеста, но внутри от этой фразы ему стало легче. С каждой минутой он смущался чуть меньше и всё чаще ловил себя на том, что ему… нравится. Нравится, как тёплая ладонь лежит у него на плече, как спокойно и уверенно Савелий держит его за руку, как они двигаются синхронно под тихую музыку, будто весь мир за пределами комнаты исчез. Савелий не отрывая глаз смотрел именно на Пашу. Он уже давно был не в том возрасте, чтобы смущаться. Ему нравилось, как глаза подростка бегают по его лицу, как тот явно старается совладать с эмоциями и при этом выдает их всем своим видом. От этого становилось чуть не по себе и даже больно — потому что он отлично понимал, что сам позволил себе эту маленькую «шалость» и очень хорошо знал, чем это чревато. Он каялся, что таким поведением только сильнее будоражит Пашины чувства, почти толкает его в бурю. Корил себя за это, даже ненавидел, но удержаться никак не мог. Ему нравились все эмоции, что так чётко всегда отображались на лице Паши, то, какие они живые и настоящие — растерянность, радость, страх, надежда. Его иногда нелепое, чуть мультяшное поведение вызывало у Савелия и смех, и какой-то тихий восторг, и тёплую, почти болезненную нежность, для которой он не мог подобрать слов. Ему нравилось чувствовать рядом его присутствие — как Паша робко сжимает его руку, как тянется к нему. И в то же время от этих прикосновений внутри каждый раз что-то сжималось, где-то на самом дне его тихого озера звучало странное эхо совести — «так нельзя», но сердце упрямо делало вид, что не расслышало.