Толерант и Абьюзер

Снегоходы шли вдоль деревни неторопливо, уже не так лихо, как по реке. Дорога была узкой, по краям высились сугробы почти в полтора метра, местами из-под снега проступали старые колеи, а под ними — не пойми что: то ли лёд, то ли рыхлая каша. Всё вокруг будто предвкушало предновогодний вечер. Казалось, вся деревня укрылась одним большим белым пуховым одеялом и спокойно ждала, когда часы пробьют двенадцать. Паша ехал чуть позади Никиты и смотрел не столько на дорогу, сколько куда-то сквозь неё. Он и сам не понимал почему, но именно здесь и именно сейчас — в деревне, в этот морозный, колючий до кончика носа день — ему вдруг стало спокойно. Тишина, долгожданная тишина, наконец-то нашла дверь, ведущую в его сердце, и переступила порог. Городская жизнь была переполнена суетой: быстрая, шумная, неспокойная, местами весёлая, но всё равно утомительная. А здесь всё казалось проще. Медленнее. Впереди Никита вдруг чуть сбавил ход. Паша сначала не понял почему. Лишь машинально тоже отпустил ручку, и снегоход послушно стих. У самого края дороги что-то темнело в снегу. Машина. Старая, припорошенная, почти наполовину утонувшая в белом у обочины. Из-под нее вырывался сизый пар, мотор надрывал свою железную глотку, которой у него, конечно, и в помине не было, а колёса без толку проворачивались, только глубже вгрызаясь в снег. Паша всмотрелся. Он узнал её сразу. Старенькая «Вольво». Та самая. Тишина решила не задерживаться и быстро выскользнула прочь. Пальцы в перчатках сами собой крепче сжались на руле. Тревога не заставила себя ждать. Умеет же она напрячь всё, до чего дотянется, да ещё и сырости добавить — такой липкой, противной, холодной от своей настойчивости. Некоторые вещи почему-то намертво пришиваются к человеку и потом ассоциируются только с ним. Тихий голос. Тёмное пальто. Синие глаза, которые Паша слишком часто вспоминал даже тогда, когда изо всех сил пытался забыть всё, что с ними связано. Ну конечно. Ну а как иначе-то? Стоило только выдохнуть. Стоило всего на пару грёбаных часов почувствовать себя нормально, как вот опять — здрасте, приехали. Никита остановился первым и замер в нескольких метрах от застрявшей машины. Паша тоже затормозил рядом. На пару секунд стало слышно только глухой рёв буксующего мотора и то, как бедолага не справляется с тем, чего от него так настойчиво требуют. Он будто уже сдался, но всё ещё кряхтел, пытаясь вытащить своего хозяина из снежной западни. Никита приподнял очки на лоб и прищурился, глядя в сторону обочины. — Во дела… — протянул он с удивлением, разглядывая машину. Потом покосился на Пашу. — Смотри-ка, кто-то конкретно сел на днище. Паша промолчал. Он всё смотрел на эту «Вольво» и чувствовал, как неприятное волнение и тревога, словно сговорившись и крепко взявшись за руки, вприпрыжку пробегают по телу. Парнишка поднял голову, всматриваясь в падающие крупные снежинки, и ощутил, как те тают, касаясь его красных щёк. Он протяжно выдохнул. «Да пошло оно всё… Как же я заебался. Честно. Сколько можно-то? Будь что будет. Жизнь-житуха, ну давай, порешай всё сама, без моих нервишек и без меня ебаного. Я уже не вывожу. Хочешь добить — добивай. Хочешь посмеяться — пожалуйста. Только давай по-быстрому, без всей этой тягомотины. А то задрало уже вкрай». Мотор снова взвыл из последний сил, машина дёрнулась, но с места почти не сдвинулась. Только снег из-под шин полетел в стороны. Паша опустил голову и посмотрел прямо перед собой. Кое-как он всё-таки сумел себя успокоить, и, кажется, этого должно хватить на какое-то время. Никита присвистнул, ухмыльнулся и подмигнул Паше так, будто вся эта ситуация его лишь забавляла. — Давай поможем старичку, а то он тут шины отбросит. Бедолага надрывается, а толку ноль. Паша медленно перевёл на него взгляд, но возражать не смел. Он медленно опустил ногу в снег, слезая со снегохода, и только тогда понял, как быстро холод уже подбирается к костяшкам. — Здрасте! — крикнул Никита владельцу старенького бензинового зверя. — Давайте подсобим уж! Он постучал по крыше машины и наклонился, заглядывая внутрь. Павлик подошёл следом, но остановился чуть в стороне и промолчал. Только услышал, как стекло со стороны переднего сиденья медленно опустилось. — О! Баб Тань! Давненько вас не видел! — Никита сразу расплылся в улыбке. — Никитушка, родненький, сможешь — помоги нам, а? — отозвалась Татьяна Васильевна. — День добрый, — послышался до боли знакомый голос, и сердце Паши на мгновение сбилось с ритма. — Мы, конечно, подозревали, что здесь снег не чистили, но не думали, что всё настолько плохо. Савелий Геннадьевич. Он представился и протянул руку через открытое окно. — Ага, слыхал о вас от баб Тани. И машину вашу видел не раз, хорошенькая, — Никита пожал ему руку в ответ. — Давайте так. У вас трос есть? — Конечно, — учитель дёрнул ручку, открыл дверь и выбрался из машины, тут же проваливаясь ботинками в рыхлый снег. Только теперь он смог разглядеть своего ученика. — И тебе день добрый, Паш. «Красивый». Первое, что пришло Павлику в голову. Он всегда невольно восхищался его внешностью и ничего не мог с собой поделать. И даже сейчас он лишь внимательно всматривался в него: в чёрный свитер с асимметричной клеткой и непонятными тонкими линиями. В длинное чёрное пальто, расстёгнутое на морозе. Очки на носу. Немного взъерошенные волосы. Пар изо рта — белый, словно сигаретный дым, тут же исчезал в морозном, жгучем воздухе. И эта нежная, полная боли улыбка. Та самая, что лишь в редкие моменты менялась на искреннюю и счастливую. Ничего не ответив, Паша лишь демонстративно, с усилием кивнул. — Так, сейчас, — Савелий открыл багажник «Вольво» и начал в нём копаться. — А… здесь. Он приподнял небольшой отсек внизу и достал оттуда буксировочный трос — широкий, с тяжёлыми металлическими крюками на концах. — Вот, — сказал он, беря его в руки и показывая будущему спасителю. — Шикарно, — Никита забрал трос из рук Геннадьевича и пошёл в сторону Паши. — То что надо. Паха! Ты давай за руль моего снегохода. Проедь чуть вперёд и встань перед машиной, только это… не слишком близко к сугробу, а то ещё тебя потом выкапывать будем. — Очень смешно, — буркнул Паша. — Я старался, — невозмутимо отозвался Никита. — Я это… пока трос к машине прицеплю, потом попробуем растолкать вашу старушку. Без обид, баб Тань, не вас, конечно же. — Он сам усмехнулся своей же шутке. Пока Савелий и Никита возились у передней части «Вольво» и смотрели, где лучше закрепить трос, Паша проехал вперёд и остановился, где велено. Снегоход тихо урчал под ним, ожидая дальнейших указаний. Паша обернулся назад и смотрел, как они там возятся и что-то бубнят себе под нос. Слаженно так, аж завидно. Через пару минут Никита подошёл к нему с другим концом троса и опустился на корточки у задней части снегохода. — Так, сейчас к буксировочной скобе цепанём, и все быстренько порешаем, — пробормотал он, продевая крюк в металлическую петлю под сиденьем. — Главное — не газуй резко. Потихоньку, понял? — Мхм, — тихо ответил Паша. Никита затянул крепление, дёрнул трос пару раз, проверяя, держится ли, а потом поднял на друга глаза. — Ты чего рыбу проглотил? Испугался, что ли? — спросил он почти шёпотом, чтобы не услышали остальные. — Да не. Просто… замёрз, кажись. — Врать ты так и не научился, — Никитка прищурился. — У тебя с самого детства всё на лице написано. И, поверь мне, сейчас ты выглядишь так, будто у тебя любимого щенка алкаш на тачке переехал. Уж какая дрянь тебя гложет-то? Паша промолчал. — Ладно, — Никита махнул рукой и криво усмехнулся. — Вечером пьяненьким всё равно мне всё расскажешь. Паша осторожно надавил на газ. Сначала машина не поддавалась: злилась, рычала, возмущалась и дрожала от страха. Татьяна Васильевна сидела за рулём и вдавливала педаль до упора, пока Никита с Савелием толкали сзади, по колено проваливаясь в сугроб. Потом под днищем что-то хрустнуло. «Вольво» дёрнулась, выскочила из снежной ямы и наконец встала на дорогу. Татьяна Васильевна поблагодарила всех, Савелий убрал трос в багажник, а Паша всё это время старался лишний раз не смотреть в его сторону. И вот, все разъехались. Старушка осторожно поползла дальше по деревне, а Паша с Никитой свернули к дому. Там они загнали снегоходы в гараж, стряхнули с себя снег и только после этого вернулись к Зое Прокофьевне.