Толерант и Абьюзер

Утро следующего дня. Сегодня уже тридцать первое декабря. Исаевы не успели закупиться продуктами заранее, поэтому первым делом поехали в «Глобус». Пришлось повозиться и выстоять огромную очередь. Зато Лев добровольно заплатил за всё — и Паша, наверное, впервые в жизни складывал в тележку всё, что вздумается. Он набрал кучу сладостей. Нет, не себе — бабуле. Она редко бывала в магазине: в их деревню раз в неделю приезжала только палатка. В детстве, когда ему было где-то пять, бабушка брала его с собой к этому небольшому грузовичку. Свежий хлеб, чай, сахар и пару пачек масла. По пути домой Паша грыз всё ещё тёплую буханку и улыбался. В исключительные дни ему доставался чупа-чупс — кока-кольный. По неизвестной причине леденцы он всегда разгрызал, и от этого хруста уши в трубочку сворачивались. Бабуля только гладила его по голове и просила быть аккуратнее — а то “попа слипнется”. На удивление, она так и не слиплась. — Паша, возьми ещё колокольчик и тархун! — крикнула мама, пока он уже мчался в сторону макарон. — Лёва, надо ещё красной рыбы взять, — Елена смотрела в список и пыталась разобрать собственные каракули. — Не-не-не, Ленусик, это уже на рынке возьмём. Знаю там одну даму — она нам скидочку сделает, — улыбнулся Лев, катя тележку перед собой. Паша вернулся с полными руками всего подряд и, не слушая никого, снова куда-то исчез. — Ох, как хорошо, когда дети растут… Помощники, — довольно сказал Лев. Подошёл к Елене, обнял со спины, положил голову ей на плечо. — Ленусь… а может, мы ему сестричку подарим, а? На день рождения как раз успеем. — Неужто голову отморозил? Какие из нас с тобой молодые родители… да и… — Нусь-нусь-нусь, ты чего сразу отказываешься? Подумай хорошенько. Представляешь, какая куколка у нас получится. Мы ж с тобой такие приметные, — он не дал ей договорить. — Ох, Фадеев… с тобой точно не заскучаешь. — Засмущалась, я же вижу. Я серьёзно — подумай. Не настаиваю, просто… подумал. Будь ещё одна такая прелестная девчуля, как ты, — мир стал бы в сто раз ярче. Он выпрямился и поцеловал Елену в щёку, возвращаясь к тележке. На выходе Паша и Лев добросовестно несли пакеты. В машине их ждал большой пёс Льва — Буран, метис алабая. Правда, почему-то на “Борю” он откликался даже лучше. Рядом вертелся Батончик — они так удачно и быстро сдружились, и размер тут явно не был помехой. Дорога до деревни — не самая ровная и не самая быстрая. Авдеевка была прелестным местом: с одной стороны — река, с другой — лес. Дом Паши как раз граничил с хвойной чащей. Но самое главное — деревня не тянулась вдоль дороги: к ней уходила отдельная развилка вглубь, поэтому чужие машины туда почти не заезжали. Из-за этого столь отдалённое место завораживало своей тишиной и спокойствием. У калитки их уже ждалa Зоя Прокофьевна — тепло одетая в старую шубу, кажется, сшитую из разных шкур, в валенках и в белом плотном платке. — Ой, ой, ой… Я как чуяла, как чувствовала, что вы вот-вот придёте, мои хорошие, — она подошла к машине; её почти не было слышно из-за гудящего мотора. Павлик распахнул дверь, и мохнатые выбежали. Всю дорогу он ютился с ними на заднем сиденье — ноги затекли. Двое пушистиков выскочили сразу и тут же устроили догонялки на снегу. — Золотце моё, — бабушка подошла и сразу обняла внука. — Мне кажется или ты ещё выше стал? Какой красавец, завидный жених! Ох, я так по тебе скучала, мой родной… — она чуть отстранилась и взялась за его красные щёки, внимательно разглядывая, будто век его не видела. — Привет, ба, — Павлик обнял её в ответ. — Мам, пошли в дом! На улице холодно! А ты, Паша, помоги Льву с пакетами. А вы под ногами не мешайтесь, — Елена скомандовала, чуть не наступив на хвост четвероногому. — Ишь ты, у меня дома раскомандовалась. Пойдём, золотце, тут и правда зябко… Ой, я сейчас тебе пирога отрежу, он как раз только-только подошёл, — она взяла его под руку, и вместе они потопали по небольшой вытоптанной дорожке. Снег здесь некому убирать, поэтому вокруг одни сугробы. Пройдя через пару террасок, они вошли в тёплую часть дома, отделённую плотной дверью. Газ — лишь в баллонах, и то для плиты. Отопление печное: старая белая добротная печь, просторная, на которой можно спать. Под ней — небольшая кровать, где спала сама бабуля. В этой же комнате — кухонька, а рядом вторая: большой зал с несколькими кроватями, гардеробами и зеркальным столиком. Да-да, и в старости надо следить за собой — Зоя и губы накрасит, и пудрой воспользуется, только повод дай. В этой же комнате стояла ёлка — настоящая, пахнущая хвоей. На ней — советские игрушки, гирлянды и дождик… А под ней — ватный Дед Мороз в синей шубке. Всё как и десять лет назад: кажется, время здесь застыло. Вот бы так было вечно.

***

Паша сел у окна — ему сразу подали чай и кусочек пирога из печки. Такого не найдёшь ни в одном кафе Москвы: такой могут сделать только руки, которые тебя безусловно любят, ждут и лелеют. Пока он спокойно хрумкал, напоминая хомячка, вокруг все вновь захлопотали. Мама резала колбасу для оливье, бабушка тёрла морковку. — Пашок, а ну-ка давай-ка, — помоги стол достать, его надо в зал отнести, — Лев загнал в дом хвостатых, которые всё это время бесились на улице. Замотанный Батончик прыгнул на бабушкину кровать и улёгся у тёплой печки, прижавшись к ней бочком. Благо на улице снег — лапы, кажется, чистые. Школьник запихал в рот оставшуюся корочку и встал с табуретки. Вместе они достали стол, что стоял за печкой сложенным, и понесли в зал. Там разложили. — Ещё скатерть в шкафу, на третьей полке! — крикнула бабушка с кухни. — Ага, — Паша, следуя указаниям, достал её и расстелил. Новая, кажется, новогодняя — с рисунками. — Совсем забыла: к нам ещё сегодня Боря и Таня присоединятся, — продолжила Зоя, доставая из холодильника пачку майонеза. — А то старикам тут совсем одиноко… Молодые не хотят в такую погоду сюда плестись. Дорогу-то не расчистили. — Таня из дома рядом с Рахмедом? — Не-е, Таня, которая через два дома живёт от нас. Сын её совсем не навещает… забыл мать родную. Вот есть же люди… Хорошо, у неё сосед адекватный: и огород вскопает, и дров нарубит. Вот чужие люди, а добрее, чем дети родные. Не всем так повезло, как мне, — бабуля улыбнулась и потрепала дочь по голове, будто та перевоплотилась в девчушку с бантиками лет семи. — Пока снег не почистите, не пущу вас обратно. Павлик приземлился на свое законное место и шмыгнул носом. — Вот ишь… только недавно протопила печку. Лен, сходи за дровами с Лёвой, — бабуля сразу заприметила сопли внука: радар, натасканный годами. — Паш, иди сходи в сарай. Лёва! Помоги ему. — Ишь ты… оставь мне внука. Сама иди. Я его почти полгода не видела. Пусть сидит, глаз радует. — Господи, ладно. Лев, пошли! — Елена кинула тряпку на стол и демонстративно вышла. — Она, кажись, на тебя обиделась, — внучок усмехнулся, шмыгая. — О! Это она умеет лучше всех, — бабуля села рядом и пристально смотрела на Павлика. — Ты чего такой грустный, а? Может, Лев тебя обижает? Ты только скажи — мы его тут всей деревней отколошматим, так что мама не горюй, — она демонстративно погрозила кулаком. — Ба, слушай… а ты с дедом разошлась потому, что он пил? — Паша чуть наклонился и тихо спросил. — Ой, золотце… твой дед, царствие ему небесное… Был хорошим, чутким человеком. Умным. Я всё время удивлялась, зачем он женился на мне, простушке из деревни. Вокруг него одни учёные вертихвостки, а я… Так это… о чём это я… — она призадумалась. — Ах да. Он пить-то стал после того, как Любаша пропала. Знаешь, Ленку он тоже любил и души не чаял в ней. Но с Любочкой у них особенная связь была. Вот тогда он и запил. Я его не виню — каждый переживает по-своему. Как он говорил: “горе от ума”. Я не сразу поняла, но когда его не стало, перечитала его дневник… и… он так и не смог простить себя. Корил себя каждый день, — бабушка прослезилась. — Думаю, увидь он тебя сейчас, был бы безумно горд, — она погладила Пашу по щеке. — Глаза у тебя мамины. Ох, золотце… прости нас, старых, и на деда зла не держи. Потерять ребёнка — это словно сердце похоронить заживо. Время не лечит, уж поверь. А жить с таким грузом не каждый сможет. Вот и он не смог. — Прости, ба, не хотел тебя расстраивать. — Ну что ты, золотце… я не расстроилась. Я так рада, что ты приехал, — она поднялась, обняла его, всё ещё сидящего на табуретке, крепко за плечи и поцеловала в макушку. Парень забеспокоился. Ему вдруг показалось, что он зря тогда всыпал Савелию, не разобравшись ни в чём. Ведь тот тоже потерял ребёнка — да ещё и жену. Наверное… его можно понять. Но в тот самый момент, когда Паша увидел его пьяного, в голове всплыл лишь отец — и то самое разочарование. Горе папаша не пытался заглушить душевную травму — он пил забавы ради, с друзьями. И в такие вечера весь дом смердил сигаретами и перегаром. Ругань лилась через край, не давая пощады никому: ни маме, ни бабушке — всем доставалось, даже продавщице из магазина на первом. Пьяный, грязный рот поносил каждого: вокруг одни дебилы, один он умный, и все вокруг “не так, как надо”. Потом отец, синющий хуже некуда, донимал Пашу учёбой и цеплялся ко всему подряд: постель не так заправил, ботинки не там стоят, в шкафу бардак. Любая мелочь превращалась в повод. И в Пашу частенько летели учебники, железная подставка под них и вообще всё, что попадалось под руку. Бедный ребёнок ненавидел его в таком состоянии — и побаивался тоже. В такие моменты мамы дома не было — к сожалению. И она до сих пор не подозревает о случившемся. Эгоизм. Паша пришёл к выводу, что именно в тот момент думал лишь о себе и своём разочаровании — а не о боли другого человека. А ведь учитель ему дорог. Поразмыслив, он попытался поставить себя на его место. Проявить дольку эмпатии… правда, не больше чем яблочную. Когда он сам был пьяным на лавке, Савелий отнёсся к нему со всей теплотой и безвозмездной заботой. А он? «Бля… похоже, в этот раз я уж слишком сильно накосячил. Дебилоид. Сука… И почему в такой момент котелок не варит? Пиздец мне, товарищи. И чё теперь? Уебаться и не жить? Я б такое не простил… ох, блин, походу я всё опять испортил. Хуёво человеком быть, а ещё хуевее — хуёвым человеком быть. И, походу, я один из таких…» Праздничное настроение улетело соседскому коту под хвост. Может, Батончик сможет его догнать и вернуть обратно — ведь он же пёс. — Ох, дед Боря, кажись, идёт, — Зоя подошла к кухонному шкафу и достала ещё одну кружку с полки. Пожилой мужчина в фуфайке и шапке-ушанке переступил порог. Из-под неё выбивалась седая шевелюра — приличная для его возраста. — День добрый домочадцам. Как у вас туто? О! Зоюш, у тебя тут полон дом гостей. Павел, вымахал-то как! — он протянул школьнику руку. — Здравствуйте, дед Борь. Давно не виделись. Как вы? — Павлик пожал руку в ответ. — Помаленьку, потихоньку… Чаго ж, тут у нас ничего эдакого не происходит. Дело наше простое: помочь соседу да кусок хлеба утром съесть. — Опять ты за старое?! Снова свою шарманку завел — выгоню! — бабуля замахнулась поварёшкой. — Кости принёс? — Обижаешь, — усмехнулся он. — Я ещё тебе это… вот. Он достал праздничную коробку конфет и протянул ей, придерживая обеими руками. Пальцы старые, сморщенные, немного дрожали, но с какой нежностью он смотрел старушке в глаза. — Учудил… ну учудил. Где ж ты денег взял-то? — бабушка взяла коробку и положила на стол. — Спасибо. — Так я это… Марфушу продал. Стар я уже. А те москвичи… этось… быстро согласились, тось… Жаль… конечно… не хватает мне её, но хоть деньги на похороны теперь есть. Глядишь, и гробик поприличней себе возьму… и этот… как его… памятник себе поставлю! Во! Уж могилка получше, чем у Данько, будет. — Боря! Я тебе чаго сказала, а?! — Да усё, усё… молчу я, — он снова усмехнулся и поднял ладони, будто сдавался.

***

Входная плотная дверь отворилась. Лев и Елена переступили порог, а за ними появилась ещё одна фигура — Паша не сразу её разглядел. — Паша, тут за тобой пришли, — Елена закрыла дверь и сняла шапку. — Здравствуйте, Зоя Прокофьевна, дед Борь. Привет, Пах, — Никита стоял на пороге с охапкой дров и улыбался, обнажая белые зубы. — Куда положить, тёть Лен? За эти годы Никита изменился: вытянулся, повзрослел, стал крупнее. Но глаза — глаза остались прежними: яркими, бирюзовыми. Волосы короткие, светло-каштановые, с золотым отливом. Он был без шапки, одет совсем легко — вьюга за окном его ничуть не пугала, угрожая воспалением лёгких и отитом впридачу. — Вон туда пройди, вперёд, рядом с печкой. Проходи, проходи, не стесняйся, — Елена посмотрела на Никиту и рукой указала вглубь кухни, второй рукой при этом вешая куртку на крючок рядом с дверью. — Здоров, Никит. Давно не виделись, — Паша встал со стула и пожал руку старому другу, когда тот закончил складывать дрова. — Точняк… офигеть как давно, — Никита выпрямился и сжал ладонь в ответ. — Чё как? Жизнь там, все дела? Не хочешь пройтись? Пошатаемся по деревне. — Ой, Никитка! Как бабушка? Я её давно не видела, — бабуля подошла к нему и приобняла по-житейски. — Как хорошо, что зашёл. Пашуль, а Никитка ждал твоего приезда — всё спрашивал про тебя, интересовался, как ты. — Ага, давай, — Паша пошёл в сторону двери утеплиться перед выходом. — Она дома, с родителями. Теперь с ними живёт — ей уже сложновато одной. Я вот пока что здесь. Кстати, я сегодня баньку топить буду — приглашаю в гости, если, конечно, хотите. Парилка отменная. Только вот в этом году закончили. — Банька — это самое то под Новый год, ммм, — Лев потёр руки. — Тяжело тебе отказать, молодой человек, обязательно заглянем. И ты к нам приходи: раз один дома, скучно, небось. С нами отметишь. — Хорошо. Мы ненадолго. Пойдём? — Никита направился к выходу и встал рядом с Пашей. Ростом он был примерно ему по глаза. — Мхм, — Паша отворил дверь. На улице шёл снег — мелкий, колючий, из-за него приходилось щуриться. Вокруг тишина, по крышам тянулся дымок, у заборов выросли сугробы, а вдоль улицы торчали старые деревянные столбы — потемневшие, кривоватые, с проводами, провисшими дугой. Где-то в окне мерцала гирлянда, где-то просто горела жёлтая лампочка. Они пошли в сторону большой дороги, ближе к дому Никиты. Жил он в кирпичном, небольшом семейном доме, ограждённом черным кованым забором, а сбоку стоял большой гараж. — Не хочешь на снегоходах покататься? — Никита отворил перед ним калитку. — А? — Паша не услышал из-за ветра и шапки. — Снегоходы! Покатаемся? — Никита подошёл и почти заорал ему в ухо, потом чуть отстранился. — Ты чего, Пах? Будто мы не друзья детства… Сдрейфил? Заходи давай. Никита завёл руку ему за спину и лёгким движением подтолкнул вперёд. Они вошли в дом, потопали ботинками о пол, стряхивая снег. — Сложно нас друзьями-то назвать. Мы толком не зависали лет так с семи. Да, иногда летом виделись, тусовались, — Паша всё же ответил на его вопрос. — Так вот как ты это видишь… тогда понятно, извини, — Никита усмехнулся. — В моём понимании мы хорошие друзья. Детство вместе провели. Чего только не творили… Но! — вскрикнул он. — Я своего мнения не поменяю, хоть ты и вымахал выше меня. Так и останешься мелким бартишкой. Никита подошёл ближе, слегка подпрыгнул, перекинул руку ему через шею, заставив Павлика нагнуться, и другой рукой снял с него шапку и потрепал по голове. — Кудряшки куда дел? С такой стрижкой косишь под серьёзного пацанчика с района? Улыбнись давай — и попёрли, прокатимся. — Да харе! — Паша попытался отмахнуться, вцепился в бока Никиты и лёгким толчком отодвинул его от себя. Он выдернул свою шапку из его руки и нацепил обратно. — Не борзей, блин. Он выпрямился. — Снегоходы, говоришь… откуда они у тебя вообще? — Купил, — Никита удивился вопросу. — В клубе футбольном играл и заработал. — Играл? — Уйти пришлось из-за чмошников одних — вынудили, мажоры ебанные. Ща, погоди. Никита прошёл вглубь коридора и стал рыться в шкафу. Достал две шапки-ушанки и две пары горнолыжных очков. — Держи. И шарф намотай на лицо, чтобы не отморозить, — он вложил экипировку Павлику в руки. Паша снял свою шапку, надел очки и замотался потуже шарфом. Никита следом утеплился, и они вышли во двор, направились к гаражу. Там стояла светло-голубая спортивная машина — кажется, старенькая, низкая, — и три снегохода. Никита подвёл Пашу к ближайшему снегоходу — чёрному, с наледью по краям и снежной крошкой в стыках пластика. Быстренько объяснил принцип работы. — Короче, смотри, — Никита хлопнул ладонью по рулю, стряхивая снег. — Это руль. Поворачиваешь — поворачивают лыжи. Логично? Логично. Только это… без резких поворотов, а то перевернёшься и очешуеть как больно будет. Доверься моему личному опыту. Ключ вот сюда. Повернул — и нажал стартер, вот эту кнопку. — Он наклонился к панели и ткнул пальцем. Паша кивнул, щурясь сквозь очки. — Газ вот, — Никита взял правую ручку и слегка провернул. — Крутишь на себя. Тормоз тут же, на руле. И если чё — не парься: со снегоходом хуй с ним, главное сам не въебашься куда-нибудь. Он выпрямился, посмотрел Паше прямо в лицо. — Понял? — Да. — Прям “да” или “да, но я по пути об сугроб уебусь”? — Да понял я. Понял! — Паша закатил глаза: Никита опять включил “старшего”, словно Паша так и остался мелким шкодником и вот-вот обязательно вляпается. — Не нуди, блин… — Вырос, — Никита хмыкнул, — и мозгов прибавилось, кажись. Ладно тебе. Он хлопнул Пашу по спине по-дружески. — Я просто привык, что за тобой глаз да глаз, а то как в детстве — подпалишь опять чего-нибудь. — Ой, бля, вспомнил… Это когда было! Дохуя времени прошло. Никто не пострадал — значит всё пучком. Вот ты любитель всякую поеботень вспоминать, — Паша смотрел на него не моргая и развёл руками. — Сам-то не лучше. Кто спички притащил пятилетке, а? — Я, конечно. Кто же ещё, — Никита расплылся в улыбке. — Любым способом пытался тебя из дома выманить. Вот только кто бы мог подумать, что ты додумаешься сарай поджечь, лишь бы ягод потырить у соседа. Охуенный план, точный, как блядь швейцарские часы. Еба… Он уже не выдержал — широко улыбнулся и рассмеялся. Сделал паузу, приподнял очки на лоб и смахнул выступившую слезу указательным пальцем. — Лады. Мы оба два хуйла… чудом выжили и дожили до этого времени. — Вот завались и поехали, — выругался Паша, натягивая перчатки. — Чё кости друг другу мыть. Никита завёл свой первым — мотор зарычал, остатки снега под гусеницей захрустели. Паша повторил за ним. — Погнали! — крикнул Никита и двинулся через открытую широкую дверь, ведущую на участок. Они ехали через огород Никиты — там, где раньше были посадки, теперь лежал толстый слой снега. Двор выходил к заледеневшей реке — местами припорошенной так, что казалось это просто белое поле. По берегам торчали кусты, облепленные снегом, а тонкие деревца стояли в белых шапках — зима щедро их нарядила. Паша нагнал Никиту и крикнул сквозь шарф: — По реке вообще можно на снегоходе?! Никита резко поднял ладонь “стоп”, подъехал ближе к берегу и остановился. — Можно… иногда, — ответил он громко, чтобы перекричать мотор. — Лёд толстый. Главное — лунки объезжай, которые рыбаки оставили. — Понял! — крикнул Паша, притормозив рядом. — Ну всё, развлекайся и кайфуй, лови момент, ёпта, — Никита усмехнулся, лёгонько стукнул его по спине, приободряя, дал газу и поехал по накатанной колее вдоль берега. Паша тронулся следом. Река тянулась длинной белой лентой. Мороз хорошенько, без жалости, бил по лицу; шарф пытался спасти своего владельца, но через несколько минут обледенел и лишь усугублял ситуацию. По бокам виднелись крыши деревни, и над ними тянулся дымок — тонкий, белый, будто мелом нарисованный. И Паша вдруг почувствовал, что порыв ветра не только заставляет его ёжиться, но и уносит все мысли прочь. Мысли, что до этого толкались в длинной очереди, лезли, цеплялись одна за другую, расходились кто куда. Коридор теперь совершенно пуст. Впервые за долгое время все тревожники, управляющие станцией “Светлая головушка”, умолкли. Кажись, реально ушли на долгожданный обеденный перерыв. Никита развернулся дважды и выровнялся с Пашей, подъезжая опасно близко. — Охуенно? — крикнул Никита. Сквозь шарф его улыбка была еле заметна, но по морщинкам у уголков глаз её можно было распознать. — Заебись! — крикнул Паша. — Газу дай! До конца, развернёмся — и до берёз потом! Паша не сразу “втупил”, до каких берёз, но потом вспомнил: у въезда в деревню есть небольшая берёзовая чаща. В мае её заполоняют майские жуки — любимки Павлика. Он всегда побаивался букашек, но только не этих. Как-то в раннем детстве Никита принёс ему одного в спичечном коробке и посадил на руку — криков, на удивление, не было. Паша лишь застыл и внимательно смотрел на него. Так этот жучок прожил у них дома несколько дней, а что с ним потом стало — загадка. Точнее, Паша просто не помнит. Но именно после этого они не раз туда ходили их ловить. Жестоко? А чем ещё дети в деревне развлекаются, если не мелкой живностью и играми? Лягушки и ящерицы тоже были не в восторге от их развлекательной программы, но выбирать не приходится. Заядлыми живодёрами они не были, но и гордиться тут тоже нечем. Они развернулись и поехали в обратную сторону — к началу деревни. Там свернули направо и по небольшим сугробам выбрались к деревенской дороге.