Чёрный зверь леса

Запах костра слышался ещё за двести шагов до стоянки пришельцев. Под злой вой ветра разносился он между деревьями, но ничто больше не указывало на чужаков; умелые вояки, они ели бесшумно и быстро. Внутри соломона было зябко, голый камень нагревался неохотно, так что сквозняк успевал остудить его прежде, чем накопится хоть немного тепла. Остатки стропил от дыма казались нечёткими, и контуры их мерцали под говор огня. От прежних обитателей здешних мест осталось несколько построек, большей частью каменных, числом около семнадцати. Они рассеяны по всему лесу, и ходят слухи, что ещё основатели Нокс-Альбы дивились их древности. Вот эти-то обломки некогда великого каменного государства и называли Свидетели Альбы соломонами. Украшенные каменной резьбой, они служили для воинов то местом для ночлега, то ловушкой на вражеские отряды. Расположение соломонов было известно каждому Свидетелю, и путь к ним не требовал особых усилий. Так горлица, зная, где схоронены её запасы на зиму, не ищет их под снегом каждый год сызнова, а летит на знакомое место. И наши птенцы, суровые служители правдолюбия, не растрачивают время на пустяки, но хвалимы за память следопытов, волю мужей, смелость воинов, ум многоопытных, сердце ястребов. Оставив город и почёт в народе, некогда отправились они нести тяжкое бремя свидетельства, что не оставлен без надзора великий град. В тот светлый, лучащийся день, когда они уходили через широкие ворота под сень тяжёлых крон, женщины вопили от исступления чувств, а мужчины горько вздыхали, опершись на толстые каменные зубцы крепостной стены. То был единственный и последний раз, когда простым жителям позволил царь подняться на стены, обычными посетителями которых были лишь дозорные и стражники. Но летописец не предаётся воспоминаниям, а влагает в уста книги речь добрую и искреннюю, и настало время смахнуть тёплую слезу тоски по храбрым воителям и продолжить повествование. Кратко обговорили чужеземцы, как будут выходить из леса и куда направятся вскоре. "Уйдём с западного края", – сказал грузный пожилой воин, которого молодые соратники уважали за обдуманность действий и потому выслушивали первым. – "Чаща там редеет, всё дубы, и легче заметить угрозу. Наберём воды в Пигрике и уйдём через Шем-Тоэйву". Он потёр руки над догорающими поленьями, и золотисто-красные поручи на его руке зловеще блеснули в полумраке. – А зимовать где? – нервно спросил другой. От долгих скитаний по стенающему от холодной бури лесу он стал тревожным и пугливым. – На север от Тоэйвы только Фандам, на западе нас не ждут, а на восток только равнины. – В Фандам и двинемся, – заключил пращник. Никто не собирался возражать, да и рассудок их не искал новых путей отхода, предпочитая проверенные годами укрывища. Не решусь назвать их разбойниками; Аластор из Нэкэмтэ пишет, что эти бродяги были из порядочных семей, но не смогли поступить на службу к князю Запада и в поисках лучшей мечты отправились покорять более пустые земли, нередко пренебрегая голосом утомлённой в жестоких схватках совести. Полного воина звали Мезроп; его спутников – Гела и Фанедамн. Последний, как рассказывала ему в детстве на ночь истощённая от голода мать, вёл свой род ещё от первых королей Фандама, под которым все трое и разбили тайный лагерь; неслучайно его имя было так созвучно названию города. Но законной кровной связи никто не нашёл, и Фанедамн, разочарованный в своих притязаниях на престол или по крайней мере на ступень в тронном зале Фандама, прибился к двум попрошайкам, сидевшим у порога загородного трактира. Он и предложил им пуститься на завоевание места под солнцем, которое спустя долгие семь лет привело их в эту сумрачную чащу. Начали отвязывать коней. Снаружи животные давно бы продрогли, поэтому их оставили под попонами в перистиле, куда не задувал ветер. Умные чёрные глаза смотрели на воинов слезливо: было заметно, что кони измождены и жаждут покинуть неприветливую трущобу. Гела потрепал гнедого жеребца за холку и подвязал пращу к седлу. Обычно так не поступают, ведь оружие может понадобиться в любое мгновение, но Гела должен был погасить огонь и привести в порядок котёл, а от сажи праща становится непослушной в руках. Мезроп торопливо осматривал конские копыта, а Фанедамн убирал провиант в мешки. Гела копнул мечом сухую землю, взял несколько комьев в руки, мельком взглянул на темнеющее небо и ненадолго вошёл в недра соломона, спеша закончить сборы до того, как начнётся ливень, но в глубине души досадуя на то, что они не могут задержаться и набрать дождевой воды. Быстрыми, отточенными движениями он потушил костёр, раскрошив землю над жаркими головнями, и принялся очищать котёл от грубого нагара короткой палкой, приготовленной для этого ещё перед рубкой дров. Вскоре под чёрной гущей показался тусклый неровный бок, цветом похожий на здешние тучи. Гелу почти гипнотизировал этот неверный блеск, как будто не обычная походная кастрюля, а древний драгоценный сосуд манил его алюминиевым свечением; однако он быстро осадил себя и продолжил с удвоенной силой скрести твёрдые стенки. Привычка замирать при виде серебровидных металлов появилась у всех троих после входа в лес. Каждый из них заметил это, и никто не озвучивал свои догадки на сей счёт, часто заводившие рассудок в тупик. "Какой скудный лес", – сказал Мезроп шесть дней назад, когда они только вступили в чащу, и повисшая в глуши серая скудость, казалось, заставляла искать во всяком металле упоения, как если бы даже холодное дыхание серебра грело человека лучше, чем стылый воздух. Гела отряхнул руки, отбросил палку в северо-западный угол пустой комнаты и с котлом в руках направился к выходу. Внезапно он застыл на пороге. Свидетели уже были в перистиле. Две фигуры в чёрных балахонах приставили мечи к горлам его товарищей, а третья целилась из арбалета точно в солнечное сплетение Гелы. – Откуда у тебя наручи? Только четыре слова прошуршали с ветром. Трое воинов в кольчуге, оцепеневшие, застигнутые врасплох, не издали ни звука. От напряжения кадык Мезропа метался вверх и вниз. Колени его дрожали. Побледневшие губы лихорадочно нащупывали ответ. Безвидным, молниеносным движением Гедр отрубил ему левую кисть, едва не задев выпирающего из-под ремня живота. Мезроп отрывисто взвыл и припал на одно колено. Фанедамн вздрогнул. – Одна рука ещё цела. Повторяю вопрос: откуда эти наручи? – Стащили в лесу, – пролепетал Фанедамн. – Нашли. Шет прижал клинок плотнее к его шее, повернув локтевой сустав так, чтобы первое нажатие на рукоять было несмертельным, затем надавил. Острие вошло неглубоко в мышцы выше ключицы. – Подробности. Фанедамн закусил губу. С полминуты он ждал, пока речь вернётся к нему. – Мёртвый привратник у стены. Мы нашли его труп. Он давно там лежал, недели две. Взять было нечего, сняли поручи. Рубашку нательную тоже забрали, она на мне. Согреться хотели. – Не подумали, что по ним узнают? – Про вас мы не знали. Лес пустой был. Да мы и не встретились бы с вашими, мы далеко от города держались, – он снова закусил губу, глядя на медленно струящуюся по его кольчуге густую кровь. Глубокий вдох. – Мы не атаковали никого, сюда пришли за дичью. Оголодали на равнинах. Мезроп тем временем сполз в лужу собственной крови и, скуля и держась последней рукой за обрубок, прижимался к колонне. Кони, которые ещё стояли в шорах, учуяли запах крови и обеспокоенно фыркали, дёргая мордой и часто переступая. В воздухе разлилась сырая взвесь, предвещавшая скорый дождь. – Вы с севера пришли? – Шет нахмурился. Допрашиваемый говорил правдоподобно, но к северу от леса находились только степи, равнины, необитаемые моря чапарраля. Ещё никогда прежде оттуда не приходили чужаки. Неудивительно, что Свидетели заметили их только через несколько дней – за северными опушками не вели тщательной слежки. – С северо-востока. – Не верю. Чем питались? Почему только две... Раздался свист и звон. Гела рывком метнул котёл в арбалетчика, и стрела, пущенная в грудь, в полёте отскочила от толстого дна. За выигранную долю секунды Гела нырнул в глубь соломона, надеясь выбраться через пролом в дальней стене. Лесх бросил арбалет, выхватил меч и отправился вдогонку. Ситуация поменялась в пользу противника, что требовало ответных действий. Шет подал знак, и Гедр обезглавил раненого. – Почему только две лошади? – Одна кобыла была, – Фанедамн с трудом сглотнул. Он дрожал, – понесла в степях от дикого жеребца. Здесь, в лесу, разродилась и сдохла. Её груз на моего коня переложили, он крепкий. А питаться на равнинах мы привыкли, почти каждый год туда ходим. Но меня лучше не убивать. Шет прижал лезвие к шее юноши ещё сильнее. – Почему? – Нас ждут недалеко, в деревне. Если не вернёмся в срок, за нами придут. – Блеф. – А зачем нам спешить тогда? Часть отряда вперёд ушла, всем плестись из-за гружёного коня не с руки. Мы заодно местность разведать должны были, раз отстали. Только вода начала кончаться, туго пришлось. Шет внимательно следил за зрачками жертвы. Он знал, что до смерти напуганный юнец лжёт; стройность и продуманность его речи выдавали легенду, выдуманную наскоро, чтобы потянуть время и отсрочить собственную гибель. С минуту он молча смотрел в широко распахнутые глаза окровавленного юнца. Когда сузившиеся зрачки Фанедамна выдали его, поверившего в то, что его легенду приняли за чистую монету, Шет процедил: – Сколько всего? – Семеро, не считая нас троих, – он снова сглотнул. – Хорошо, – сказал Шет и ловким движением без замаха срубил Фанедамну голову. Она покатилась по плиткам и неслышно уткнулась во влажное копыто. Конь нервно дёрнул ногой и так оттолкнул голову своего хозяина в дальний угол перистиля, под статую. Хлынул дождь. Из дверного проёма вышел Лесх и принялся вытирать меч о траву, пока его товарищи заводили коней внутрь.