Несравненное право

Ларину казалось, будто он знал Мишу Девятаева всегда. Всегда — ещё задолго до тех старинных светлых дней, что первыми мгновениями запечатлелись, ненароком уйдя глубоко на дно души и детской памяти: тяжёлая дверь в их старой квартире, железная птица на стене соседнего дома, закатившийся под шкаф мяч — не достать, любимый потрёпанный мишка… Во всём этом был Миша. Во всём, чтобы Коля ни делал, о чём бы ни думал, о чём ни мечтал. Хотя сам Мишка, когда заходила у них об этом шутливая речь, рассуждал иначе. Девятаев утверждал, что пути их пересеклись не раньше, чем в первом классе. И то, посаженные за разные парты, как пугливые и нежные цыплята, они всю осень ничего не видели и натолкнулись друг на друга только в кутерьме первого снега. Будто и впрямь помнил, Миша живописал тот день: утром ещё ничегошеньки не было, на первом уроке как повалило, а к полудню вышло солнце! Их раньше срока выпустили из душного класса во двор и, пока старшие не затоптали белизны, малышня пустилась играть и валяться. У Мишки варежек не было, и Коля отдал ему одну свою, стали лепить в две руки неловкого мокрого снеговика — положили начало их снежной любви, ледяному милосердию. У Ларина было много приятелей. Несмотря на строгое воспитание, бесчисленные требования и попрёки, несмотря на доходящий до абсурда, порой до откровенной жестокости деспотизм отца, Коля рос обыкновенным, общительным и весёлым мальчишкой. Дома его держали в ежовых рукавицах, но стоило выйти на улицу — и всё нипочём. В школе, во дворе, во всём городе было множество ребят, которые в разные периоды жизни оказывались прибиты судьбой к его берегу. С кем-то Ларин гонял в футбол, с кем-то кидался учебниками, к кому-то бывал приглашён на именины, с кем-то дрался, почти не заботясь о том, какую трёпку ему потом задаст отец. Бывали дни, когда кто-то казался другом, казался важным и дорогим. Но все они рано или поздно волной судьбы относились обратно в безбрежность жизненной несмети, отсеивались, терялись, забывались, оставляя на дне души по себе лишь деталь или возглас. И только Миша был всегда. Всегда главным, ярчайшим, единственным, бесценным и лучшим другом. Только о нём Коля помнил всё и берёг. Сколько Ларин ни старался, не мог припомнить ни одного раза, чтобы они поссорились или чего-то не поделили. Причём вовсе не потому, что один был слабее и уступал — наоборот, они во всём шли наравне. Хотя, наравне ли? Коля всегда был старше (пара месяцев не срок, но всё же, «ты летний, а я весенний»), всегда хоть на пару сантиметров выше, всегда сильнее, умнее, талантливее, хитрее, прилежнее и смелее. Что уж там, приличнее одет и надёжнее обут, чище вымыт, лучше накормлен, имел свою комнату и всё необходимое и даже излишнее. А Мишка — голь перекатная, через день сыт. Шутка ли, Миша был тринадцатым ребёнком в семье. Вечно в обносках — донашивал за старшими одежду, дотаскивал ранцы, дописывал карандаши, доигрывал ломанные игрушки. Колотили и воспитывали его братья и сёстры, а родители за недосугом вовсе не замечали. Потому Мишка без присмотра целыми днями бродяжил, учился плохо, но зато и свободен был, как птица небесная, как орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца. И так же красив. Уже в детстве, при всей невинности своего взгляда, Ларин был раз навсегда покорён его дерзкой, терпкой, резковатой красотой, порой присущей простонародью тяжёлой правильностью черт и невольной, разбойничьей, с ленцой и истомой грациозностью движений. Пусть никто вокруг этой красоты не выделял среди пестряди юности, но для Коли не было лица милее, чем его лицо. Не было глаз волшебнее и запаха прелестнее, и всё в Девятаеве, все его обыкновенные линии, венки и ресницы, родинки и испещряющие руки, ноги и всё гибкое стройное тело белёсые тонкие шрамы, всё: форма губ, изгиб шеи, кориандровый загар к началу лета и выгоревшие прядки непослушных тёмно-русых волос — всё было для Ларина бесконечно чудесно и дорого. Ларин не завидовал его красоте. Только любовался, да и сам о себе знал, что неплох и что большинством девчонок сам принимается за красавца — больше по причине ухоженности и гордого, злого нрава в сравнении с Мишкиной растрёпанностью, щенячьей добротой и раскидываемыми во все стороны беспорядочными улыбками. Лишь его свободе Коля завидовал порой, украдкой, секундой, которая пробегала и таяла под весом разумных аргументов. Всё-таки нельзя было отрицать очевидного и спорить с истиной. По жизни Ларин находился в лучшем положении. Хоть в свободе он был строго ограничен, но к худу ли это? Коля был из обеспеченной семьи. У отца была высокая должность при городской конторе, но главной своей задачей он почитал воспитывать единственного сына. Все дома по струнке ходили, трепетали и боялись — и мама, и бабушка, и сам Коля не смел дерзить и спорить. Вечерами его отпускали во двор гулять, разрешали и даже требовали, чтобы он умел за себя постоять — но не драками, а умом. От него требовали храбрости, самостоятельности, самодостаточности и благородства, но всё это только после того, как он подготовил уроки, привёл в порядок свои вещи и вычистил одежду, переделал многочисленные профилактические для его трудолюбия дела по дому и выполнил отцовские поручения. Отец сам проверял домашние задания и готовность Коли к завтрашнему дню, а когда Коля стал постарше, то должен стал ходить на различные дополнительные занятия, начиная немецким и английским и заканчивая фортепиано. Колю это зачастую злило, ведь просиженное над учебниками время он мог бы провести на улице, с Мишкой — его радостные вопли что ни час доносились из открытого во двор окна. Однако, хоть и гадко быть прикованным к секретеру, но вот результат: Коля превосходно учился, был отличником, первым в классе. Отец требовал от него опережения школьной программы, и оттого учёба не представляла для него проблемы. Мишка же об уроках думал в последнюю очередь, и если бы Коля не писал за него самостоятельных и контрольных, если бы не подсказывал и не исхитрялся как-нибудь подготовить друга к устным ответам, то оставаться бы Девятаеву на второй год не по одному разу. Но этого Ларин допустить не мог. Коля своей жизни, и уж тем более школы, без друга не представлял. Не так много времени они проводили вместе, но часы с Мишей были самыми счастливыми и радостными. Учёба, отцовские нравоучения, поездки, книги — всё это моталось на ус, но сердца не касалось. Главным, ярким, настоящим — были их вечерние брожения по засыпающему городу и Мишкины блестящие сарматские глаза. Пёстрое покрывало долгого праздника, цепочки фонарей в листве улиц, вереницы огней и последний ряд кинотеатра, смех и улыбки, пока щёки не заболят, вылазки на рыбалку и в лес с палаткой, пение малиновки на розовой заре, цветочные поляны, берег реки, тёплая вода на мелководье, августовские звёзды, наблюдаемые с сенных кип и сладковатый, карамельно-солёный запах его атласно-гладкой кожи… Детство это был Миша, и Миша был юностью, никогда бы с ним не расстаться — вся жизнь пролетела бы раем в берёзовом краю. Весело было вместе. Понимали с полуслова, поддерживали, жалели и никогда не обижали. Ни от запуганной матери, ни от строгого отца Коля не получал той ласки, что по милой своей доброте беспечно дарил ему Девятаев — ему одному. А уж как они были связаны. Когда случалось, что Коля болел, Девятаев дежурил под его окнами, робкой поступью, виновато оглядываясь на Колиного отца, входил в их квартиру и обязательно, легко и просто смешил, веселил, утишал недуг. И когда бы Ларина ни отпустили погулять, он нёсся по лестнице, теряя две или три ступени, и точно знал, что Мишку искать не придётся, что Девятаев никуда не отправится без него, не бросит, не променяет. Они двое словно братья-близнецы: одному больно, тяжело или тоскливо и другой это чувствует. По крайней мере Коля безошибочно угадывал. Если Миша прихварывал, ему тоже немоглось. Если Миша отсутствовал в школе, то это был зряшный день — сплошные грусть и скука. Как-то раз Мишку прищучила в чужом дворе шпана, избила в кровь, потоптала. Ларина не было рядом — он под отцовским призором сидел за уроками. И ох, как ныло сердце, как всё внутри корёжилось и изводилось. Казалось бы — надумал, задним числом вообразил, но Коля правда помнил, как у него кружилась голова, как подкатывала к горлу вязкая дурная тошнота и темнело в глазах, как хотелось невесть отчего кричать и рваться. Отец тогда разозлился, надавал Коле подзатыльников и запер, плачущего и тяжело дышащего, в комнате. А на следующий день выяснилось, что случилось с Мишей. Всё обошлось и уже через месяц они вспоминали о происшествии со смехом, но Ларину навсегда запомнилось и с тех пор он знал — если мутит голову, если беспричинно сжимается и, словно под пилой, режется сердце — значит Миша где-то страдает. И помочь ему, спасти, защитить — единственное Колино желание и стремление. Во всём они шли наравне. В том, чтобы прыгать в воду с крутого берега, лазить в заброшенный страшный подвал, драться с их на двоих ненавистными врагами, и в том, чтобы заботиться друг о друге. Но наравне ли? Коля во всём был сильнее и больше, но, чтобы не задеть самолюбия друга, он умалял свои силы и тайно ему уступал. Если из двух рюкзаков один был тяжелее, его нёс Ларин. Из двух запечённых в золе костра картофелин он выбирал себе менее съедобную. Самое красивое яблоко — Мише, он сидит на санках впереди, он ведёт на поводке собаку, и если денег хватало только на одно мороженое, то Коля старался, чтобы Девятаеву досталось больше. Во-первых, Коля и так в лучшем положении — дома его отлично кормят, а мама тайком приносит ему угощения. Во-вторых, Коля и так своего не упустит и, в отличие от Миши, при любых условиях сможет о себе позаботиться. Но главное — Миша такой славный, такой добрый, такой хороший, такой… От одной мысли о том, какой у Ларина замечательный друг, теснилось сердце и всей душой хотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Поэтому, когда Миша предложил поцеловаться, Ларин, хоть и был растерян, но ни на миг не выказал нерешительности. Началось это ещё в младшей школе. Девятаев первым стал интересоваться девчонками и, исходя из этого, наивным и естественным путём в его голове возникло смешливое и невинное предложение потренироваться друг на друге. Неловко это было и очень весело, со вкусом талого снега и колкого инея, и после первой же пробы Коля понял, что никогда не захочет поцеловать никого другого. Больше о девчонках не поминали. Вернее, иногда бывало, что у одного из них закрутится какая-нибудь пустяшная романтика. Вернее, заверчивалась она только у Миши. Ларин в этом случае ничуть не ревновал, не обижался и искренне радовался за друга, ласково подшучивал и даже помогал, если требовалось организовать свидание или нужную девчонку впечатлить. Ведь Ларин знал, что для Миши это только игра, развлечение, и даже не особо увлёкшись, он вернётся к главному. Они друг для друга важнее всего, а другие существующие на свете люди — только декорации. Позже, когда стал старше, Ларин допустил возможность, что, раз уж в жизни так заведено, раз уж отец так считает, а отец всегда мудр и прав, им обоим рано или поздно придётся жениться и обзавестись потомством. У Миши в лётном училище появилась Фая — добрая покладистая девушка, которой Ларин симпатизировал, потому как знал, что она у него Девятаева не отнимет, так как в достаточной мере чтит святость и близость их дружбы. Да и вообще, никто не отнимет. И уж тем более отец. В этом одном Коля готов был до последнего ему противостоять. Поначалу, в первые детские годы отец был даже доволен их с Мишей дружбой. Девятаев был хоть и бедным, но скромным, вежливым и отзывчивым мальчиком, и отцу думалось, что Коля, снисходя до него, учится великодушию. Иногда позволялось в дождливый день привести Мишу в гости, поиграть с ним в тихие хорошие игры вроде шахмат и морского боя, тут же Девятава подкармиливали, а порой и отдавали что-то из вещей или одежды, а он по своей бесхитростности легко и благодарно принимал, а заодно с этим питал безбрежное уважение, чуть ли не благоговение к Колиному отцу. Всё переменилось в один день. Им обоим тогда было лет по пятнадцать, и они как раз начинали постигать свою любовь: не чуя беды и таясь, но не опасаясь, переходили от объятий, от весёлой возни и от необходимости постоянно друг на друга опираться к чему-то большему, глубокому и осознанному. С каждым днём друг к другу тянуло всё больше, всё тяжелее и нежнее. В этом тоже Коля был на шаг впереди. Именно ему всё чаще хотелось укладываться головой на Мишины колени, целовать его ноги и руки, прижимать к себе и мучиться до слёз, до счастья, предчувствием того немыслимого, опьяняющего и томительного, что уже зародилось в нём. Мишка пока только смеялся и дурака валял, но и он начинал понимать и загораться. Так и вышло в тот раз. Они вместе готовили уроки, разучивали заданные по литературе стихи, и среди этого занятия возникли смех, потасовка, в ходе которой Коля радостно поддался и был повален на кровать, подмят и обездвижен. Миша только играл, но в какой-то момент обжёгся. Он оказался сверху, одна рука — в Колиных волосах, другая — на горле, сердце бьётся тяжело, сознание плывёт, всё отброшено, всё забыто. Его глаза сверкнули пламенем, он наклонился для поцелуя, одного из тех, что были у них в ходу — резкого и сильного, нападающего, почти болезненного, основывающегося на крепкой хватке и сбившемся дыхании. Это были только первые слабые всполохи их жестокой страсти, а дальше что будет… И надо же было именно в этот момент зайти отцу. При желании можно было не усмотреть в происходящем ничего предосудительного — просто странная игра, но отец, видимо, и прежде что-то подозревал, потому возле двери и дежурил. В один миг он отшвырнул Девятаева как котёнка, стал кричать и ругаться, бросать ужасные слова. Испуганный Миша потихонечку ретировался, а Коля, когда пришёл в себя, стал отвечать смело и зло, но скоро всё снова кончилось наказанием и слезами. Позже, когда все успокоились, отец пытался объяснить, говорил много разумных слов, и Коля умом с ним соглашался. Но как только дело доходило до запрета видеться с Девятаевым, Коля бастовал. Его били, запирали дома, водили в школу под присмотром, а потом и вовсе перевели в другое учебное заведение. Отец не раз угрожал Девятаеву, и даже требовал от его родителей, чтобы и те запретили ему общаться с Лариным. Но всё без толку. Им запрещали, разделяли их, но от этого после разлуки только радостнее были встречи. Только острее становился ток, что, потрескивая и искрясь, бежал между ними, как по проводам, от одной руки на груди до другой. Так уж сложилось, ушло на дно души, что Девятаев, его внешность, его голос и запах, его характер и повадки, вся суть его человеческого существа, стали для Коли всё равно что красная тряпка для быка — в хорошем смысле. Один взгляд, один вздох, и слишком трудно было сдержаться. Страсть вспыхивала мгновенно и требовала крепких объятий. Требовала сейчас же схватить, прижать к себе, требовала счастья, безумной улыбки, прижаться лбом ко лбу, требовала задавленных скулящих звуков, не говоря уж о том, чего, дрожа и изнывая, требовало всё сходящее с ума тело. И что самое чудесное, это было у них совершенно взаимно. И Ларин даже больше преуспевал в сдержанности, в то время как Мишка терял над собой контроль и переходил к животному состоянию радости и отчаяния. Были нечастые летние дни, что они могли провести вместе на природе, на воде, траве и песке. Были короткие зимние свидания с поспешными ледяными поцелуями в укрытии подворотен. Было многое, но этого было мало, но и на малом топливе привязанность не угасла. Полноценно и заново всё началось, когда они снова сошлись в лётном училище. Девятаев мечтал туда попасть, и ради этого взялся в последние школьные годы за учёбу. Ларин же хотел быть рядом с другом, да и отца удалось убедить, что карьера лётчика — самое почетное и красивое, что может быть. Отец закрыл глаза на совместную учёбу с Девятаевым — пусть уж, выросли, образумились. Как бы не так. Лишь научились скрадывать свою любовь в привычных обыденных рамках, не противоречить действительности, не делать глупостей, не задерживать друг на друге прикосновений. Друг к другу могло ненароком бросить. Сильные пальцы могли сами собой сплестись, и всегда желанные для поцелуя губы властно притянуть к себе и взгляд, и всё ежеминутно тоскующее тело.