сад эпикура

«Не так я планировал провести эту неделю», — думает Сан, всё стараясь избегать накатывающей на него тоски, отмечая при этом, что выходит у него довольно паршиво. Юноша, откровенно говоря, грустит: бесшумно вздыхает, вспоминая свою уютную комнату в родительском доме, которую так давно не видел, и тяжелое серое зимнее небо Намхэ, почти сливающееся с неизбежно темнеющим вслед за ним морем на горизонте, и лишний раз напоминающее, что летом этот городок становится райским, и возвращаться сюда, несомненно, в тёплое время года куда приятнее. Оно, небо, однако, и в холода готово с радостью и гостеприимством встретить Сана, наполняя того лёгкой меланхолией и воспоминаниями. Разве что, не выйдет в этом году — ещё один вздох, уже чуть более очевидный, вырывается из его груди тогда, когда юноша вспоминает о том, что билетов на автобус в Намхэ на даты после экзамена уже не осталось, а его отец, в свою очередь, занят, и не сможет сам приехать в Сеул, чтобы забрать его. Сан всё понимает. С равнодушием смотрит на доступные для бронирования даты покупки билетов — уже после начала семестра. Смиренно кивает, слыша растерянные извинения отца на другом конце провода. Великодушно, даже с толикой радости соглашается помочь ребятам с подготовкой к экзамену по философии. Но от понимания легче ему не становится. А становится только тогда, когда он смещает фокус. Когда вспоминает уже совсем иное. Чужие руки, плечи, губы. Голос, которым читали, пожалуй, самые сложные, но и самые интересные лекции в его жизни. Улыбку, которая сигнализировала об одобрении и ободрении — ту улыбку, ради которой он в какой-то момент, по большей части, и старался не бить в грязь лицом на семинарах. Почти незаметные, но казавшиеся ему самому многозначительными взгляды — доли секунды, не больше, заставлявшие его сердце то трепетать, то замирать. Но, как ни странно… всё это печалит его ещё больше. Сан не верит, что всё это останется лишь в его хрупких воспоминаниях. «Увижу ли я когда-нибудь снова господина Пака после этого экзамена?», — спрашивает он сам себя, и сам сжимается в комок от осознания что ответ на его вопрос — скорее нет, чем да. Он молча, подпирая голову рукой, почти неподвижно наблюдает за усевшимися в кружок друзьями подле себя, про себя усмехаясь и надеясь, что никто из присутствующих не обратит на него внимания, зная, что взгляд его сейчас, явно, стеклянный, ничего не выражающий, отсутствующий — ведь мыслями он сейчас не здесь. И главное — не с ними. — Да не от МакКомбо с Биг Тейсти предполагается удовольствие получать, — в голосе Уёна, сидящего на полу спиной к Сану в компании Ёсана и Минги, юноше слышится нечто вроде возмущения. — Удовольствие надо получать от жизни и от того, что у тебя есть, — назидательным тоном, так, словно он и есть Эпикур, о котором он рассказывает однокурсникам, поясняет он, а те в ответ кивают, приговаривая, что теперь понятно. Сан только хмыкает, переворачивается на другой бок на заправленной постели, к стенке, и вновь погружается в размышления, надеясь, что, как обычно, сможет абстрагироваться. Разгар подготовки к экзамену по философии и сопутствующие ему разговоры Сану не слишком-то и мешают, порой, как сейчас, даже веселят, однако у него самого, вопреки обещанию, нет ни настроения, ни желания принимать в них участие. Ведь всё, что заботит и занимает его сейчас — это то, как пройдёт экзамен. Не то, что спросит у него господин Пак, вовсе нет — только то, каким образом он будет с ним говорить. И тот факт, что он, боже, будет говорить с Саном наедине. «Как я только мог подумать о том, что хочу избежать этого?», — бранит он себя. А мысль о неминуемом окончании экзамена и всём, что последует затем, неизменно вгоняет Сана в ещё большее уныние. И подготовиться к нему оказывается куда сложнее, чем, как наказывал ему Пак, просто полистать конспект. — …ну, смотри… Представь, что ты видишь бездомного котёночка, — предлагает Уён, явно подводя Минги к своему собственному видению категорического императива. — Представил, — слышит Сан, как тот отвечает Уёну. — Тебе его жалко? — Жалко. — Ты его покормишь, так ведь? — Так. — Почему? — Потому что… потому что мне его жалко, — растерянно повторяет Минги. — То есть, ты покормишь этого котёночка из чувства сострадания, — делает Чон вывод из сказанного. — А Ёсан вот, например, покормит этого котёнка, чтобы девчонки с верхнего этажа прошли мимо, увидели это и подумали: «Блин, ну какой же он добрый и классный, этот Ёсан!». — Причём здесь это! — вспыхивает Ёсан. — Но где гарантия, что они пройдут мимо… — Минги тщетно пытается возражать. — Неважно вообще. А знаете, почему котёночка покормит Сан? — в воздухе после вопроса повисает молчание. После небольшой паузы Уён продолжает: — Потому что он увидит его и подумает, что он должен это сделать, — расставляя акценты излагает мысль он. — И поэтому для Канта наш Сан — самый крутой пацан. После вывода Чона Сан не сдерживает смеха — такого он ещё не слышал. Юноша приподнимается на руках, садится, с интересом глазеет на даже не заметивших его реакции друзей, едва ли увлеченных, скорее, замученных философией, и тянет больше в воздух, чем обращаясь к ним, лениво: — Старательные какие. Особенно ты, Уён, — нехотя признавая, что большинство его объяснений во многом правильные, понятные и даже остроумные. — Если бы ты ходил на пары, тебе автомат, я думаю, ещё в середине семестра поставили бы. В ответ на это он, даже не поднимая головы от ноутбука напротив, хмыкает: — Нет уж, спасибо. У меня были другие дела. Минги и Ёсан по обоим сторонам от него судорожно кивают, что не в меньшей степени веселит Сана. — И что у вас были за дела весь семестр, а? — Я работал, — Минги протягивает жалобно, найдя его взглядом. — Я же рассказывал тебе, какой у нас завал!.. — Я писал курсовую. Точнее, курсовые, — метнув красноречивый взгляд на парня, сидящего спиной к Сану, поясняет Ёсан. — Я проходил «Ведьмака», — пожимает Уён плечами. Немного подумав, он, обернувшись к Сану, добавляет — и Сан подозревает, что то, что он сейчас скажет, будет менее приятным, чем если бы он благоразумно промолчал: — Да и вообще, чтобы ты знал… Мы все не ходили из солидарности. — Солидарности? Солидарности с кем? — Сан приподнимает бровь и уточняет. — С тобой, конечно же, — отвечает Уён так, будто это самая очевидная вещь в мире. — Мы же давно всё поняли и про тебя, и про твоего Пака. Больно надо было тебя смущать, — в будничном тоне махнув рукой в сторону Сана заканчивает он. — Не знаю, как остальным, но мне не очень-то хотелось знать, как ты там у него на семинарах растекался. Двое рядом с ним прыскают; не сдержавшийся Ёсан виновато глядит чуть вверх, находя Сана глазами, а тот ощущает, что не только злится, но и краснеет, и хоть он сам давно принял ситуацию и своё положение, чувства он, как оказалось, так и не научился контролировать. Прямо сейчас его наполняет, кажется, раздражение: он фыркает, хватает со стола небольшой пластиковый цилиндр с розовым градиентом и, намеренно хлопнув довольно хлипкой дверью посильнее и тут же жалея об этом, направляется вглубь коридора, к балкону. Дело идёт к вечеру, и на свежем зимнем воздухе в одной футболке на балконе с приоткрытым окном ему становится зябко. Он поёживается от холода, но возвращаться за курткой в комнату, где его соседи и Уён сейчас наверняка щебечут о его поведении при упоминании Пака, он не намерен. Он выдыхает порцию пахнущего персиком дыма, ощущает, как напряжение потихоньку ослабляет хватку на его теле, и думает, что, быть может, он в самом нужном ему месте. Кусачий мороз выветривает из головы всё лишнее, оставляя в ней место только для того, чем юноша сам решит её наполнить. И в данный момент он предпочитает догадки о Сонхва. Сейчас он не думает о том, как сильно будет страдать, едва получит оценку и скажет ему «до свидания», что на деле — замена для «прощайте». Лишь с любопытством размышляет, что ему ещё, кроме книг Грэма Грина, над одной из которой он сам, словно ребёнок, плакал, злясь, что о подобной возможной реакции на концовку его никто не предупреждал, и, кажется, злодеев из фильмов «Марвел» нравится; что они могли бы, несомненно, обсуждать часами — ведь он человек явно широких взглядов, и у них обязательно нашлось бы, о чём поболтать, если бы случай представился; а ещё о том, что они, наверняка, вряд ли стали бы спорить о том, что, окажись они вдруг за одним столиком в кафе или ресторане, заказали бы: непременно договорились бы, даже если бы Пак вновь предложил ему порассуждать, словно над философским вопросом, что предпочтительнее — курица или рыба. Сан думает, что они могли бы поладить. Будь всё чуть иначе. Или, если бы вдруг не он сам, ведь нерешительность и стеснение явно не захотят ему позволять, а, например, сам Пак Сонхва сделал бы ему навстречу шаг… Сан знает, что сделал бы ещё один. Возможно, в каком-то другом мире. В том, где им довелось бы встретиться при других обстоятельствах. В том, где линии их судеб не стали бы параллельны сразу после чёртового экзамена. В том, где… Вкус персика резко пропадает с его языка. Небольшой диод, утопленный на конце сигареты, принимается мигать, настойчиво прося о зарядке, и Сан вслух ругается: «Нашла только время разряжаться!». Неужели нельзя было подождать ещё хотя бы минут пять. Каких-то пять минут до полного осознания Чхве Саном того, что он не просто ощутил симпатию, в чём он, впрочем, давно уже не сомневался, а на полном серьёзе, без возврата и памяти, и в самом деле влюбился в Пак Сонхва.

***

Все немного странные привычки Сана вдруг выходят в свет: от нервов и нетерпения. Он ёрзает на слишком холодном, чтобы на нём было комфортно сидеть, широком подоконнике, надкусывает костяшку большого пальца, а, когда выпускает её изо рта, неспокойными руками теребит кромку своего джемпера, едва не принимаясь распускать на нём нитки, и останавливая самого себя от импульсивных действий — ещё не хватало из-за какого-то экзамена портить вещи, думает он, когда всё же сдерживается. Солнце за окном, и без того блёклое и неприметное, постепенно становится всё незаметнее за дымкой серых облаков, а толпа у незнакомой Сану, назначенной в качестве места экзамена в последний момент, аудитории, постепенно редеет. Сану же ничего не остаётся, кроме как ждать до самого конца — не то, чтобы ему нужно было куда-то. Спешить ему и вправду ни к чему, да и так сложились обстоятельства: обычно Сан всегда плохо спал перед экзаменами, и никакой будильник ему даже не пригождался, однако сегодня всё вышло совсем не так. Понял он это когда, крепко проспавший всю ночь, ещё улыбающийся, не припоминая точно, что ему приснилось, но точно зная, что это было что-то определённо приятное, спросил у обычно пунктуального Ёсана, который час. И получив ответ, что время идёт к двенадцати, сам Ёсан решил пойти на экзамен к его окончанию, искренне надеясь, что господин Пак, к этому времени, уже устанет, а Сана не разбудил потому что тот ничего про их последний разговор в семестре не рассказывал, и потому Ёсан думал, что они договорились до автомата, а на вопрос, почему же Сан тогда не уехал домой, пожал плечами, он только вслух выругался, тяжело вздохнул и, с мыслью, что всё бывает в первый раз, прибыл на экзамен, хоть и, вопреки привычкам и, наверняка, ожиданиям Пака, не к его началу. С того момента прошло уже пару часов. Он уже увидел и вышедшего из аудитории расслабленного Минги, показавшему ему жестом, что всё в порядке, и затем побежавшего по своим неведомым Сану делам, и довольного собой Уёна, рассказывающего напуганным (уже сдавшим, но, видимо, излишне переживающим за него) однокурсницам, что вопросы «вообще раз плюнуть»... Только вот Ёсан что-то надолго застрял. — Это с чем? — вдруг слышит Сан почти над ухом. Чон, вдруг бросивший приобнимать самую симпатичную в его глазах сокурсницу и оказавшийся рядом, указывает на его нагрудный карман. — С персиком, — бросив на него короткий взгляд нехотя бубнит Сан в ответ. — У тебя реально во всём вкусы как у девчонок, — цокает Уён языком. — Ты хоть бы спрятал её, что ли, — настоятельно советует он и качает головой. — Что же там с Ёсаном происходит… — присаживается парень рядом, морща нос и сверля взглядом дверь напротив. И, пусть Сану и кажется, что в этом нет ничего такого, ведь он уже взрослый, он всё же решает, что нечто разумное в словах его соседа всё же есть, и потому перекладывает сигарету в передний карман своего рюкзака с вышитой на нём ромашкой. А затем понимает, что, когда Ёсан выйдет (а, это, наверняка, рано или поздно случится), настанет его очередь. И это, вероятно, произойдёт вот-вот, прямо сейчас. Дверь поскрипывает, распахиваясь, выпуская в коридор бледноватого Кана, и, пока Уён бросается к другу с расспросами, Сан ощущает, как у него, как назло, холодеют руки. От волнения — но не от того, что бывает перед устным ответом. От другого — ощутимого нисколько не меньше, но того, что знаменует предвкушение. Как то, что Сан испытывал всякий раз перед онлайн-лекцией или очным семинаром. Как то, что шло рука об руку с ожиданием новой встречи. Сан оставляет без внимания разговор, похожий на перепалку, не желая углубляться в подробности успешного или не очень результата Ёсана. Оставляет позади и его самого вместе с Уёном, и смело ступает к двери, под гулкий стук собственного сердца кладя ладонь на дверную ручку. Сделав глубокий вдох, Сан нажимает на неё, выдыхает и заходит внутрь аудитории. Мельком осматривается, натыкаясь взглядом на два длинных ряда парт. — Я вас уже заждался, Сан! — слышит он сбоку. — Подойдите ко мне, пожалуйста, — зовёт сидящий за преподавательским столом Пак Сонхва. «Заждался…», — повторяет юноша про себя. Он послушно кивает и ступает вперёд, оставляя на одном из неудобных стульев у парт рюкзак, а затем, чуть неуклюже от дрожи в коленях, идёт навстречу такой знакомой улыбке. Опускается на стул. Опускает и свои глаза на стол, рассматривая уже потрёпанные касаниями нескольких десятков студентов экзаменационные билеты. Оторвавшийся от перевёрнутого в горизонтальное положение планшета, заменяющего ему ноутбук, Пак первым припоминает, что им они уже не нужны, и изящным движением собирает их, откладывая от себя. Сан не решается поднять взгляда, и наблюдает лишь за его руками. Он ровняет края бумаги, делая стопку билетов более аккуратной, и, закончив с этим, возвращается к планшету, устраивая свои длинные узловатые пальцы на подсоединенных к нему клавишах. И Сан не может устоять — засматривается. — А? — переводя, наконец, внимание на самого преподавателя, говорит Сан, когда слышит, что его имя он произносит уже второй раз, и немного более настойчиво, чем раньше. — Задумались, о чём-то, да? — П-пожалуй, — сглотнув слюну признаётся смущаясь Сан. От признания ему не легчает: напротив, стоит ему посмотреть в лицо преподавателя, помимо зрения, другие его чувства, как по цепочке, тоже включаются в работу по, кажется, уничтожению благоразумия их обладателя. Он слышит голос Пак Сонхва, ощущает, впервые так ярко, запах его парфюма со специфичными, но подходящими этому мужчине нотами пряностей, и отчаянно желает скользнуть рукой по его твидовому пиджаку: от предплечья вниз, к выглядывающей из-под рукава белой рубашке, а затем ещё дальше, к бронзовой коже на жилистой кисти. Любопытно, каково это — его касаться? — Итак… проводим блиц? Усилием воли Сан всё же рассеивает туман в собственной голове. Для того, чтобы представить совсем другой исход событий, у него впереди целый вечер, если не вся жизнь. И всё же он жалеет. Жалеет о том, что совсем скоро всё это станет лишь воспоминанием. Немного грустным, но таким волнующим юношеским воспоминанием. — Разве у меня есть выбор? — усмехается юноша в ответ. — Выбор всегда есть, — очень серьёзно говорит Пак, и Сан, совсем того не ожидавший, почти вытягивается в струну от подобной интонации. Впрочем, она ещё и отлично его отрезвляет, и теперь Сан думает, что и вправду готов отвечать. — Так что, — ещё раз глянув в экран и что-то напечатав уточняет Сонхва, — готовы? — Да, — твёрдым, но тихим голосом отвечает Сан, складывая ладони перед собой и ожидая начала. — Тогда… вспомните, как называлась школа, которую основал Эпикур? — Я… я даже вспомню надпись на её вратах, — Сан, неожиданно для самого себя улыбается, произнося такие простые, но близкие его сердцу слова: — «Гость, тебе здесь будет хорошо. Здесь удовольствие — высшее благо». А школа называлась «Сад». «Сад Эпикура». — Прекрасно, — одобрительно кивает Пак. — Мне кажется, мы хорошо запоминаем то, что нам самим отзывается, — рассуждает он, а затем добавляет. — И выходит, теперь я знаю о вас чуть больше. Но, как бы мне ни хотелось узнать ещё, я обещал не мучать вас… так что следующий вопрос… Сан замирает, почти перестаёт дышать. «Как бы мне ни хотелось узнать ещё». «Господин Пак Сонхва, у вас всё порядке?». — Я бы хотел, чтобы вы мне сказали… — тянет слова и, как будто бы, время, Сонхва. — Кому принадлежит такое высказывание: «Человек обречён быть свободным»? — М-м… наверно Сартру, — несколько неуверенно, но всё же не отступая от первой и, по его собственному опыту, единственно правильной мысли, произносит Сан. — Почему вы сомневаетесь? Вы снова правы, — разводит руками Пак, а, затем, вдруг излишне резким, нехарактерным для него движением, сложив их, продолжает, и Сану будто бы мерещится что-то странное — что-то, что он раньше никогда за преподавателем не замечал. Что-то, что заставляет его голос на мгновение задрожать. — А теперь… теперь я задам вам… самый сложный вопрос, наверняка. Вы готовы, Сан? — Готов, — решая не оттягивать неизбежное и, заодно, утолить собственное любопытство, почти что с вызовом кивает Сан, вдруг видя невероятное. Преподаватель запрокидывает голову назад, нервно усмехается, прикусывает губу и, наконец, приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но получается у него не сразу. Сан думает, что за этим забавно наблюдать. — В общем… третий вопрос такой… вы любите кофе, Сан? — М-м-м… — Сан судорожно вспоминает, упоминался ли кофе за курс хоть когда-то, и лишь пару мгновений спустя понимает, что нет. Ни разу. И сразу же находится с ответом, пугаясь самого себя — мысли опережают искренние слова. — Знаете, предпочитаю чай. А… почему вы спрашиваете? — Чай… хм… — Пак, явно, озадачен. Медлит, задумчиво чешет затылок. Затем — складывает руки на груди, и задаёт вопрос, который бы Сан тоже, на его месте, квалифицировал бы как «сложный», но, тот, видимо, об этом совсем забывает. Сан не понаслышке знает, как это бывает — когда разговор идёт не совсем по твоему сценарию. — Чай, значит? А… а спрашиваю я… спрашиваю я потому, что через… — Сонхва чуть приподнимает левый рукав пиджака. Смотрит на циферблат на выглядывающих из-под него наручных часах, и уточняет: — Где-то через полчаса, когда я отправлю уже закрытую, ведь ваша заслуженная «отлично» давно стоит напротив вашего имени, ведомость курса в учебную часть, вы официально перестанете быть моим студентом, а я — вашим преподавателем. Что, наконец, даст мне моральное право пригласить вас выпить со мной по чашечке теперь уже чая. Если, конечно, у вас есть время, и если… если вас это не смущает. Я понимаю, что, наверняка, может, но, Сан, выслушайте меня… вы очаровательны, — на выдохе произносит Пак. — Я не мог сказать вам всё это время, но вы… вы покорили меня. И не думайте, что только тем, что вы старательный, многие студенты старательны. Я… возможно, это прозвучит глупо, но я… я сразу заметил в вас что-то особенное. И все эти месяцы мне казалось, что и вы тоже… заметили во мне что-то, что вы, наверно, и не думали искать в преподавателях. Я кое-что волей-неволей услышал несколько недель назад, но хотелось бы точно узнать от вас. Если это правда, то… раз уж так сложились обстоятельства, то сейчас мы и правда можем… попробовать. Попробовать хотя бы, например, обсудить за чашечкой чая «Тихого американца». — Хорошо, что не стоиков и не Канта, — Сан с облегчением выдыхает, находясь с шуткой, разряжающей обстановку. Ему удаётся — он, кажется, впервые видит, как Сонхва не сдерживается и смеётся. — Разве что Эпикура. — Разве что его, — кивает Сан. — Так вы согласны? — Я… Господин Пак… в общем, это была правда. То, что вы слышали тогда. Я никому не говорил, но кажется, это было очевидно всем, кроме меня. — Сан сокрушенно опускает голову, словно ещё раз проживая и пропуская через себя то жгучее чувства стыда, что он испытал в столовой на глазах у Пака. — Но это правда — то, что вы мне… нравитесь, — ощущая, как его щёки полыхают, признаётся Сан. Однако от мысли, что и Сонхва сейчас испытывает едва ли не то же самое, он успокаивается. — И я бы хотел. Я бы хотел пообщаться с вами. Юноша слышит то, что раньше бы он посчитал невероятным — протяжный вздох облегчения от Пака. — Это… это замечательно, — снова сияя говорит он, и добавляет: — Тогда… если вы правда не против, то… давайте встретимся как просто Чхве Сан и просто Пак Сонхва через полчаса. За время курса я понял о вас некоторые вещи, но, понимаете… «Я знаю, что я ничего не знаю». — Это Сократ, — моментально выпаливает Сан, на этот раз чувствуя, как смущение от всего произошедшего и сказанного его догоняет. Пака, однако, это нисколько не отталкивает. Напротив, блеск в его глазах лишь вспыхивает ярче при взгляде на Сана, а на губах появляется уже полюбившаяся Сану мягкая улыбка одними уголками губ. Та самая, что привлекла внимание Сана. Та самая, без которой он, наверно и не нашёл бы своё «особенное». На этом они и расходятся — но совсем ненадолго. Сан выходит из аудитории тихо, почти на цыпочках, перенимая настроение мужчины. С его лица тоже не сходит улыбка. Он держит почти пустой рюкзак перед собой, сжимая лямки в ладонях, и не может поверить. Ему кажется, что ни в одном языке мира не найдётся слов, чтобы описать то, что он сейчас чувствует. Будь он чуть наивнее — наверняка заглянул бы себе через плечо проверить, не выросли ли у него случайно крылья, потому что он, в самом деле, словно готов взлететь. Взлететь и рассказать всем о том, что случилось. Что самая невероятная его фантазия стала реальностью. И что это — только начало. Что всё, что последует — ещё впереди. И от переполняющих его голову мыслей и образов у него перехватывает и без того сбившееся дыхание. Его влюблённость, должно быть, единственное, что у него есть сейчас. И он, наконец, ей наслаждается. — Ты чего довольный такой, а? «Отлично» получил, что ли? — Сан слышит в паре метров от себя, узнавая голос Уёна. С ответом долго думать ему не приходится. Как и скрывать улыбку. — Ну да. «Отлично». Ему совсем необязательно рассказывать, что осчастливила его вовсе не оценка. И о том, что, кажется, ему уже давно не так уж сильно и хотелось в Намхэ. По-крайней мере, одному. И пусть Уён и Ёсан думают, что он радуется очередной букве в табели успеваемости. Пусть знают, что это была и правда последняя встреча студента Чхве и преподавателя философии господина Пака. Пусть подождут ещё немного, чтобы узнать, к чему приведёт первая встреча Чхве Сана и Пак Сонхва.