Вампирские песни II. Большая игра

Дай же мне руку, А душе – душу. Дай захлебнуться Соприкоснувшись... «Оборотень»

Виктор Ван Арт не в состоянии справиться с галстуком. Абсурдно, но факт. Перевязываю узел жемчужно-серого жаккардового пластрона в третий раз, вновь получая в итоге недоразумение. Проклятье!.. По всем, точным и приблизительным, расчётам ты должна быть в отеле, но от тебя по-прежнему ни звонка, ни сообщения... Почему я до сих пор не набрал твой номер сам?.. Зло сдёргиваю злополучный аксессуар с шеи, уже не заботясь о дальнейшей его судьбе. Но случай оказывается милосерднее, чем я, и галстук приземляется на полку рядом с ожившим вдруг смартфоном. — Милая?.. — неосмотрительно неровно выдыхаю, и молчание в ответ вовсе не способствует возвращению самообладания. — Вик? — всё хорошо, Виктор, всё хорошо... если бы не тревога, так явственно звучащая в голосе... впрочем... — Ты в порядке? Конечно. — Кхм... В абсолютном. Как долетела, милая? — Вполне комфортно. — В отеле? — Угу. Я... Мне уже помогают... Подготовиться. Платье отдала вот... А чем занят ты? Сражаюсь с галстуком и, по-видимому, проигрываю... Свидетелем подобному ты ещё не была. — Ничем особенным. — Чтобы ты – и ничем особенным... Это вокруг меня сейчас суетятся, а я занимаюсь именно что ничем. И от этого не по себе немного... Ладно, много... — Волнуешься? — Да. Но ведь это нормально? — Что тебя беспокоит? — Я не знаю, что ты задумал, — улыбка, — вернее, знаю, но не до конца, и это ещё хуже... И ещё мне не терпится тебя увидеть... И мне до сих пор трудно поверить, но с каждой секундой, кажется, всё становится реальнее, по-настоящему. — Всё по-настоящему, девочка моя. Но если... — Нет-нет, Вик. Мы всё решили. Мы ведь всё решили. Так и будет. — Непременно. Значит, через два часа тебя ждёт автомобиль. — Через два часа. А ты... — Я тебя встречу. — Кажется, я много говорю и опять какие-то глупости... — Ты волнуешься, и это нормально. — Мне просто надо тебя увидеть. И всё встанет на свои места. Да... — Да. Я люблю тебя, милая. Тишина. Но я знаю причину. Я буду говорить тебе об этом чаще. — И я тебя, Вик. Очень... Ой!.. Слышу какой-то шум на фоне. Что происходит? — Что... — Всё в порядке. Пройдите сюда, я распишусь... — кому-то. — Прибыл букет, — мне. — И он волшебный просто!.. Да, спасибо. И вам всего хорошего... Подожди... Виик?.. Да. Понимаю. В букете ослепительно-белых хрупких эустом с веточками мирта и ночного жасмина алая роза выглядит неуместным акцентом, но... — Это не просто цветок, Мия. — Я, кажется, понимаю. Там... — Да, игла в нём. — Это очень... трогает, и в этом так много... тебя. Спасибо, Вик... Осталось прожить эти два часа, и... Я понимаю, понимаю, что ты говоришь о другом... — Вечность. Вечность со мной, Мия. На меньшее я не согласен. — Время клятв наступит чуть позже, мой бескомпромиссный вампир, — последнее слово произносишь неразличимым шёпотом. — А пока всё это... — Всё это – словно годы, пока я собирал букет поцелуев с её губ и хранил их в вазе цвета зари в своём сердце. И ожидание того стоило. Ведь я был влюблён. — Бескомпромиссно влюблённый, — улыбаешься, — спасибо. Я понимаю: если ты мне не звонил, значит, был занят, и я тебя отвлекаю от чего-то важного сейчас. Но мне было нужно тебя услышать. — Нет ничего важнее, чем ты. И мне было необходимо тебя услышать. Смартфон занимает прежнее место на полке, а петля галстука точно ложится под воротничок рубашки. Ткань, напоминающая шёлковый гобелен, теперь покорно скользит между пальцев, и на сей раз узел получается безупречным, а концы пластрона идеально совпадают. Антрацитовая с деликатным блеском ткань жилета и брюк остро контрастирует с чистейшим белым рубашки. И галстук, сглаживая строгость образа, вносит необходимую торжественную ноту. Расправляю угол платка в нагрудном кармашке жилета. Удовлетворённый результатом, открываю продолговатый, обтянутый чёрным шёлком футляр. Серебряная булавка с лаконичным чёрным бриллиантом уверенно входит в сложно переплетённые волокна жаккарда, закрепляя узел. Запонки собирают широкие манжеты над голубовато проступающими сквозь бледную кожу венами на запястьях, хранящими подношение для третьей части комплекта, что скрывает алая роза в твоём букете – тонкой иглы из серебра: оно не позволит вампирской крови свернуться мгновенно и замедлит регенерацию. — Послушай, но ведь то, о чём ты рассказал, за исключением некоторых деталей ритуала, но по сути... Это ведь то, что произошло с нами в ночь Кровавой Луны?.. Через несколько часов меня ждёт самолёт. Место определено, но времени на подготовку крайне мало, а значит, я должен лично проконтролировать. У тебя же остаётся два варианта платьев, из которых в моё отсутствие тебе предстоит выбрать то самое. Сейчас мы сидим у очага во дворе. Ты, свернувшись клубком, укрылась пледом и положила голову мне на плечо, тихо потрескивают поленья в костре, не заглушая пения сверчков и осторожного шелеста ветра в кронах деревьев... Мы тихо беседуем, как будто время для нас не ограничено часами, днями, неделями... Впрочем, так оно и есть. И конечно, я не намеревался заводить подобный разговор сейчас. Но это сделала ты: «А как вообще вступают в брак вампиры?» Поясняю, что подобные случаи редки, даже исключительны, неосторожно оговариваясь про древний ритуал венчания на крови, наивно полагая, что вполне удовлетворил твоё любопытство. Напрасно. Ты желаешь подробностей... — Нет, серьёзно, Вик... Значит, уже тогда мы, смешав кровь, по вампирским законам, обвенчались? — Посыл иной... Но... — Ведь я права... Подожди, — осенённая внезапной догадкой, ты подняла голову с моего плеча, — а то, что произошло потом, твоя... — Я выпил слишком много твоей крови после долгого воздержания от человеческой. То, что произошло потом, легко определить словом «срыв». — С твоей способностью самоконтроля... Ты же сказал, что ритуал прочно, силой крови, связывает вампиров. Я не совсем вампир. Возможно, потому он подействовал на нас так... — Я не думаю, что слова о ритуале следует воспринимать буквально. Скорее он имеет символическое значение слияния, объединения, а кровь – основа вампирского существования... — Важное. — Да. — То есть для тебя это было бы важно. — Мия, как ты правильно заметила, ты не совсем вампир... — Но я и не смертная. Запрет на участие в ритуале – для смертных... По человеческим законам наш союз зарегистрируют... Как вступали в брак, и вступали ли вообще, Стражи, неизвестно, а вампирский ритуал мы почти прошли, но, как ты сказал, с иным посылом. Я бы хотела, чтобы посыл был правильный. А ты? А я бескомпромиссно влюблённый вампир, Мия. И для меня твоё решение, желание пойти на этот шаг... само по себе объясняет и решает всё.

***

Гирлянды живых белоснежных лилий, роз и жасмина украшают основание кафедры, обвивают столбы и стропила небольшой, устремлённой вверх часовни из стекла и дерева. Рассеянный свет спрятанных в нишах светильников ненавязчиво и таинственно приоткрывает причудливые, узорчатые, но точные пересечения декоративных балок под острыми сводами, невзначай напоминая о переплетении нитей таких разных судеб в нашей с тобой истории... Но из пленительной вязи воспоминаний меня возвращает в реальность чуждый здесь звук – прибывшего автомобиля. И я спешу навстречу... Весьма высокому, стройному, светловолосому вампиру с острыми чертами лица, одетому изысканно, но несколько старомодно... — Петер Йенч, — представляется он, не без труда стягивая с сухой, изящной кисти лайковую перчатку, невольно возвращая меня во времена моей юности. — Виктор Ван Арт, — отвечаю на рукопожатие. — Благодарю вас за то, что откликнулись на мою не совсем обычную просьбу. — Видите ли, — поясняет мой новый знакомый, — у меня на это имеются причины личного характера. Поднимаю бровь, но в планы собеседника не входит подогревать интерес или испытывать терпение (и подобная позиция с моей стороны не может не вызвать уважение), потому что он продолжает сразу: — Я историк, мистер Ван Арт, хранитель древностей. После гибели Фабьена в коллекцию моего Музея перешло немало ценных экземпляров, в том числе и эта книга, — он крепче сжимает под мышкой чёрный футляр. — Как вам известно, именно в неё вносятся записи о проведённом ритуале венчания на крови. И воочию стать его свидетелем – честь для меня и возможность, которая, по очевидным причинам представится в другой раз нескоро: подобным ритуалом в прошлом веке сочетались всего две пары. Кроме того, я немало наслышан о вас, и рад личному знакомству. Однако прежде я должен предупредить. Не ручаюсь за истинность слов, но утверждается, что ритуал смертельно опасен для людей, смертных. Свидетельств тому, фактов в доступных мне источниках я не обнаружил, но, думаю, вам следует об этом знать. Тем более, по информации, которой я... кхм-кхм... располагаю, ваша невеста – смертная девушка. Не вампир. — Благодарю за проявленную осторожность. Но информация ваша не совсем верна. Моя невеста действительно не вампир. Но она и не смертная. Более того, вы с ней знакомы, мистер Йенч. В поисках разгадки своей природы она наведывалась в ваш Музей, и ваша помощь оказалась неоценимой. Имя Мия и таинственный манускрипт из шкатулки о чём-то вам говорят? — О, так эта девушка и есть ваша невеста? Но я не понимаю... — Да. Предсказание в манускрипте имело прямое к ней отношение. Она и есть Рождённая Луной. Девушка, которой Луна подарила новую жизнь, обладающая способностями вампиров, не ослабевающими и при свете солнца. Йенч кажется совершенно ошеломлённым. — То есть это не фикция... Это... правда? — Да. Но пока мы стараемся не афишировать природу Мии, чтобы не возбуждать излишнего любопытства... — Понимаю. Уверяю, я сохраню вашу тайну. — Я верю вам. По этой причине (и ряду других, мною неозвученных) на сегодняшней церемонии будем присутствовать только мы. Прошу... Жестом приглашаю Йенча следовать за мной. В этот момент мне приходит сообщение. Набираю ответное – и почти сразу умиротворённая тишина вокруг приходит в странное движение, наполняется звуками... Тут и там бесшумно мелькают фигуры, одна из которых движется нам навстречу, зажигая вдоль дорожки, ведущей к часовне, сотни свечей. На небольшой, освещённой поляне, скрытой от наших глаз густым кустарником, музыканты начинают подстраивать инструменты... В ответ на молчаливое удивление своего спутника сообщаю: — Мия скоро будет. Нам следует поторопиться, мистер Йенч. Он кивает, но всё же задаёт вопрос, который вполне читался и в его взгляде: — Я правильно услышал, на церемонии, кроме нас, никого не будет? Значит, всё это... — Да, — просто отвечаю я, и встречаю в глазах Йенча абсолютное понимание. Провожаю вампира к кафедре. И открыв щёлкнувший замками футляр, он начинает приготовления, со стороны напоминающие некие магические пассы. — Книга древняя, — комментирует свои действия он, — требует особого обращения. — И это, — указывает на перчатки, — мера предосторожности. На свет появляется массивный фолиант в толстой кожаной обложке, уголки которой украшены золотом и крупными, кроваво переливающимися рубинами. Петер, едва касаясь, переворачивает необычайно плотные страницы. — Это не бумага – тонко выделанная кожа. Из футляра извлекается маленькая (серебряная?) баночка и перьевая ручка. — Чернила, — отвечает Йенч на мой интерес. — Тоже особенные? — Обыкновенные чернила. Подобные и вы могли использовать когда-то. С той лишь разницей, — легко отвинчивает крышку баночки, а затем вонзает острое жало ручки в подушечку безымянного пальца, — что в них не была добавлена капля моей крови. Вскидываю бровь. — Одно из требований ритуала. И... я готов. Вы, как я вижу, тоже, — бросает взгляд на рядом лежащие на бархатной подушечке обручальные кольца из белого золота.

***

Даже в сгустившемся сумраке белый (роскошный, но другой, совершенно...) автомобиль пронзает фарами тьму, с неторопливым достоинством останавливаясь в заранее оговоренном месте. Спешу к нему, чтобы открыть дверцу и помочь тебе выйти... Всё это уже было... Воздух становится вязким, зыбучим, удерживая, замедляя, не позволяя каждый следующий шаг. Перед глазами расплывается дымно-кровавое марево, разум застит отвратительный запах обожжённой плоти, гари... Я не могу потерять... Снова... Шаг, ещё... Глухой удар сердца... Щелчок (нетерпеливая, я должен быть ближе!) — и... Нет, не произойдёт... Не повторится. Не будет. Будет... есть срывающийся шёпот: «Я здесь, милый, здесь...» И твоё дыхание на моей щеке. И ты, невесомым облаком впорхнувшая в мои объятия, так легко изгоняя из них тени прошлого... Будет иное. С тобой. С нами.

***

Тихо и счастливо смеёшься, когда в жадном стремлении запомнить, вобрать всю тебя, я, как в танце, вынуждаю покружиться – и ты словно отрываешься от земли, паря в тончайших, туманным ореолом взметнувшихся слоях шифона... Хрупкая, юная, нежная, целомудренная и чистая, словно небывалой красоты лунный цветок, распустившийся в эту ночь лишь для одного... — Чудесная, удивительная, — целую тонкие пальчики, на одном из которых мерцает в свете луны подаренное мной кольцо. — Ты специально выбрал такую ночь? Полнолуние. И посмотри, как она близко... — Зачем мне Луна? Твоё сияние ближе, и чище, и теплее... — Моё сияние, увы, не позволяет мне тебя как следует разглядеть. А очень хочется, Вик... — Как пожелаешь, милая. Беру тебя за руку и веду туда, где неосвещённая дорога совершает крутой поворот, высокие деревья расступаются, и под шелестящий аккомпанемент ветра нас встречают негромкие голоса флейт и скрипок. Музыканты не видны, и кажется, сама Луна источает, проливает на землю трепетную мелодию... И она продолжается, звучит в шорохе листьев, в дрожании сотен огоньков свечей на нашем пути, в сплетении древесных кружев часовни, в твоём голосе: — Это же... сказка? Неужели всё это... — Для тебя. — И ты... — И я для тебя, Мия... — Необыкновенно!.. И я слышу, как замирает твоё сердце и дыхание на самом пороге. — Но это же... — Внеконфессиональная часовня... Мы не оскорбим ничьих чувств и законов. — Волшебно... — выдыхаешь ты, когда мы проходим внутрь, и твой пульс бьётся в моей ладони, и аромат твоей близости (не роз и жасмина) сладко кружит голову. И тебя ожидает ещё один сюрприз. Ты не сразу узнаёшь распорядителя церемонии, и, говоря откровенно, даже не сразу замечаешь, когда мы наконец останавливаемся перед своеобразным алтарём (но прочитываешь, отмечаешь, обласкиваешь взглядом каждое одной тебе видимое изменение моего лица, и я не отвожу от тебя глаз...). Йенч сухо покашливает, привлекая к себе внимание. — Вы?! — удивление твоё граничит с совершенным непониманием. — Я здесь затем, чтобы по праву Хранителя Книги, скрепить печатью крови союз двух сердец, — голос Петера звучит ровной силой, отдаваясь раскатистым эхом под сводами часовни. — Виктор Ван Арт, Мия Лунд, я должен знать, искренне, по доброй воле, взаимно вы приняли решение связать себя узами крови? — Да, — вне всяких сомнений. И столь же твёрдое, звонкое «да» раздаётся следом. — Мия, — так непривычно громко звучит сокровенное твоё имя, — до дня нашей встречи я пребывал во мраке. Так долго, что он въелся в мою кожу, поселился в моих глазах, и в день, когда мы встретились, я не разглядел тебя. Но невозможное для меня вдруг обнаружилось за обыкновенно пресыщенным равнодушием. И даже не разглядев, я удивился. Ты стала моим удивлением, Мия. Моим открытием. Откровением, — из уголков широко распахнутых чистых глаз сбегают первые слезинки, нежные губы вздрагивают, складываясь в моё имя. — И мрак ожил с первым ударом пробудившегося сердца. И мир вокруг стал другим. Значимым, наполненным, ценным, удивительным. И каждое моё слово, каждое действие стало особенным и нужным. И во Тьме моей теперь мне светло, и она прекрасна. Потому что ты со мной. Ты смотришь на меня не отрываясь, и по щекам катятся слёзы... Петер прерывает затянувшееся молчание. — Мия, желаете ли вы сказать что-то своему избраннику? Прикрыв глаза, киваешь. — Желаю... Очень... И не могу, кажется... Но всё равно скажу, — из-под дрогнувших ресниц вновь струится свет. — Виктор, ты мне... необходим. Ты принимаешь меня... такой. Слышишь, чувствуешь... Посреди всего, с чем я вдруг оказалась, – с тобой тепло, и надёжно, и правильно. Как дома. И Ночь не страшит, она иная: небо ближе, ярче звёзды, светлее луна... Потому что ты со мной. Почти на ощупь нахожу на подушечке тонкое, изящное колечко. — Прими это кольцо как знак моей любви. Она жила во мне, и лишь ожидала твоего появления. Она жила до меня. Нет у неё начала, и исхода нет, — беру в ладонь твою руку, ощущая слабый трепет, и обручальное кольцо занимает место на безымянном пальце поверх помолвочного. — Прими моё имя, сердце моё и плоть. Вкуси моей крови, чтобы разделить на двоих её горечь и сладость, слабость и силу, каждый миг в вечности отпущенных мне ночей. Позволь в тебе стать единым... Расстёгиваю запонки на левом запястье, а в твоих пальцах появляется игла, и остриё хищно поблескивает в полумраке часовни. — Дай мне руку, Вик... Остро и пронзительно на коже звучит не укол, а нежность губ твоих, прильнувших к ранке на запястье, шёлк золотистых прядей, щекочущей лаской ниспадающих с плеч, струящихся, убегающих сквозь мои пальцы. Тягуче-сладкое мгновение – и ты отрываешься от растревоженных вен, и в уголке губ твоих ядовитой смолой ложится чёрный след. — Виктор, — Йенч открывает пожелтевшую от времени страницу, выводя наши имена, и я давлю на незатянувшуюся ранку, чтобы капля густой, почти чёрной крови обагрила чистый лист. Игла возвращается в сердцевину розы. Раненую руку увенчивает кольцо и жалеющая ласка тонких пальцев. — Прими это кольцо как знак моей любви. Оно твоё. И я твоя. Прими моё сердце и плоть, как я приняла твои. Вкуси моей крови, чтобы разделить на двоих её горечь и сладость, слабость и силу, каждый миг дарованных мне Луной ночей. Позволь в тебе стать единым... — Дай же мне руку, Мия... — и в ладонь доверчиво ложится узкая девичья кисть с едва заметными следами на запястье (что произошло с нами в ночь Кровавой Луны?..). И я склоняю голову, трогая ямочки на гладкой, шелковистой коже поцелуями. Я буду нежен, ангел мой. Я буду бережен. Сейчас всё иначе. Не будет боли. Ты вздрагиваешь, когда клыки входят в плоть, точно вонзаясь в венку. Я не вижу твоих глаз, но на мою голову вдруг ложится рука, мягко зарываясь в волосы... Делаю глоток. Вновь вспоминая вкус. Изысканно-тягучий, яркий, обещающий, неумолимо манящий, безудержно желанный... Но пальцы тихо перебирают пряди... И я не совершаю второй, отрываясь... — Мия... — произносит Йенч. Две круглых ранки регенерация затягивает на глазах, но неровная дорожка кармина ещё бежит по коже и, срываясь, ложится глубоким красным на размытую черноту, скрепляя печать... — Черёд ваш. Бережно, как редчайшую драгоценность, обвожу кончиками пальцев контуры твоего лица, чистого, бесконечно живого. И свет влажно блестящих глаз становится ближе... И когда я приникаю к твоим губам, собирая с них вкус своей крови, он не забивает иное и не позволяет забыть... — Отныне вы едины во плоти и крови, — закрывает книгу Петер. — Да будет так.

***

Твоё тихое: «Я стоять не могу, Вик...» Трогательно привычно отыскавшийся приют в моих руках. Горечь твоих слёз на губах, усталая, сладкая кротость поцелуев. Шёпот... Я знаю, я буду помнить, Мия... Наш первый танец, поющая тишина ночи, поющее в руках моих гибкое, тонкое тело, мерцающие огоньки светлячков, всплески и переливы водопада, лунный свет в звенящих брызгах разбивающихся о камни струй, в твоих глазах... Чувствую ли я себя как-то... особенно после ритуала? Понимаю, чем продиктован твой вопрос... Но нет. Я чувствую тебя. Близко. Ещё ближе. Я чувствую, Мия... И Луна стелет по глади озера серебряную дорожку. И где-то среди мириадов звёзд в бесконечной Вселенной живёт одна. Наша звезда. И мы не опоздаем дать ей имя в нашей с тобою вечности.