COLD HUMAN WARM HUMAN

А твоего солнца хватит на десять Африк. А твоего холода — на несколько Антарктид… Р.Рождественский

***

      Стук острых лезвий отдаётся в огромной ледовой арене эхом. Ступив на трибуны с главного входа, так сразу и не заметишь того, кто уже добрых четыре часа бороздит лёд. Тренируется.       На сидениях в красном секторе беспорядочно скомкана сине-чёрная олимпийка, чуть левее валяется так и не открытый термос с горячей жидкостью, салфетки и жужжащий айфон. Холод здесь пробирает до костей лишь того, кто не горит азартом надеть коньки и хотя бы попытаться выехать на середину арены, и того, кто не тренер. Тренеру, разодетому словно капуста, все равно на низкую температуру. Он приходит сюда лишь поумерить стремления молодого фигуриста. И зовут фигуриста Чон Хосок.       Чон статен и красив. Его жгучие чёрные волосы всегда лежат в аккуратной укладке и блестят, блестят лучше всякого шелка, блестят ярче начищенных коньков и самого свежего льда. И все в нем так как нужно: красивый высокий лоб, ухоженные брови, ресницы длиннющие. Иногда Чон надевает очки, у него плохое зрение, и явно чувствует, как жесткие волосинки трутся о стекло. Сейчас щеки у фигуриста раскраснелись от скорости, от бесконечных тулупов и акселей, корабликов, дорожек шагов, а выбившаяся челка без разрешения упала на лоб и прилипла. Вспотел.       Стук коньков прекратился. Парень остановился у бортика, коря себя за то, что не положил салфетки поближе. Как никогда нужны. Да и не мешало бы кофту накинуть, а то такие жаркие покатушки чреваты серьёзными последствиями. О чем думает парень, пока становится на мягкий пол на трибунах? О чем он беспокоится, рваными движениями откручивая тёплый термос? Видно же, что руки дрожат, а желваки на остром лице ходят туда-сюда, туда-сюда.       — Хосок, — у чёрного входа мелькает розовая куртка. Старушка Никки, резвая старушка, она здесь на своём «найс-мобиле» вот уже лет тринадцать чистит лёд. Потому и «найс-мобиль» — Никки чистит безупречно айс, лёд. — Да ты тут поди с девяти утра как волчок кружишься, надо ж отдохнуть, — она короткими шагами засеменила к спортсмену. — А то вестибюлярка как полетит, как отлетит, без тошноты на ступеньку не встанешь, дорогой мой.       — Спасибо, Никки, я просто немного решил усилить тренировки. Месяц как-никак остался.       Беспокойный взгляд снова проскользнул по изрезанному льду. И скользит так же хорошо этот взгляд, как и его обладатель, несмотря на то, что срок носки линз на карих глубоких глазах истёк уже год назад. Чон прекрасно замечает, что испортил лёд основательно, и виновато смотрит на старушку, что уже засеменила по льду выгонять свою «Замбоню», свой «найм-мобиль».       — Ну и попортил же ты тут все. Как котяра противный по дивану, так и ты постоянно по льду. Чай, хочешь, чтоб после тебя лёд никому не достался, — добродушный старый голос затихает и ужаляется. А Хосок смотрит холодным взглядом на циферблат над ареной. Сейчас уже 13:59. Больше всего фигуриста бесит мысль о том, что Никки пришла готовить лёд для массовых катаний. Оговорённое время вышло, Хоби должен покинуть каток и до глубокого вечера тренировать прыжки без коньков, в спортзале. А все это время люди, не мыслящие почти ни черта в прекрасном виде спорта, будут кромсать его бедный маленький лёдик. Его отраду, его душу. Да была б воля его, Хосока, он бы здесь жил! И температура его устраивает, и соседство — Никки почти всегда торчит где-то неподалёку. И больше никого не надо. Хосок не любит людей. Особенно портящих его лёд.       Хосок ещё маленьким ребёнком отдал душу и сердце льду. Заморозился. Мама и папа отвели его на его пятилетие на каток — уж очень долго сын просил показать ему, как это, кататься на коньках. Как это, резать своими ножками лёд. Родители готовились к самому худшему, миссис Чон хотела даже свернуть на полпути: а вдруг сынок сломает себе что-то, они ж сами еле стоят на коньках, как им все контролировать?       Хосок встал на лёд твёрдо. Даже дошёл обычным шагом до середины катка, чтобы отойти от назойливых родителей. И, насмотревшись на более взрослых людей, поехал сразу же. В тот же день он научился тормозить вполоборота. И малыша, будто вросшего в коньки, заметил местный тренер. Он частяком разгуливал во время массовых катаний по трибунам и присматривался к посетителям. И как только он увидел несущегося на всех парах с одного конца катка в другой маленького пятилетку, сразу же загорелся — он нужен в большом спорте. Да глаз же у меня отличный, он точно нужен в большом спорте.       С тех пор и начался долгий путь. Долгий и трудный, Хосок хочет быть лучшим. Первые соревнования он выиграл в 11 лет. Кубок регионов. А потом Виктория его сопровождала и на республиканских этапах. И даже на национальных отборах. На кубке юниоров молодежь, узнав, кто будет представлять свои программы и сражаться за главный приз, уныло загибали головы и уже сражались только между собой, без Хосока. Тот и так всегда был первым. Отдельный, недосягаемый, высоко-высоко над ими всеми.       А на Гран-при Хоби уже в который раз не пробивается в финал и с каменным лицом принимает свои цветы и бронзу в полуфинале. Раз за разом. Бронза, бронза, полуфинал. До финала — ноль целых пять десятых. Резервное место — нет, не везёт. Да и не надеялся никогда Хосок на чьё-нибудь выбывание из соревнований. Не в его духе. Пускай он лучше лёд в следующем году подожжет своими коньками, но расплавит себе дорогу в финал. К золоту.       И пока лицо холодело от каждой мысли о Гран-при, заскакивающей в голову, зал наполнился гудением. Никки принялась за работу, а значит пора уходить. Скоро будет больной наплыв народу, а Хосоку это вообще никак не сдалось. Честно, ему по барабану, что эти людишки будут творить с его льдом. Лишь бы они его не трогали. Лишь бы не давили фразами «Вы обязательно добьётесь золота. Оно по праву ваше». Тьфу.       — И мы увидим Чон Хосока? — наверное, кто-то не заметил табличку на главном ходе. «Идёт обработка льда». И как же бесит такое. Не то чтобы люди настырные как бараны. Невнимательные. Скажет сейчас Хосок, чтобы выметались, пока лёд готовится — начнут лепетать: «О господи, а мы не заметили табличку».       — Куда вы лезете, детвора? Я ж не всем вам коньки надел, — кто кряхтит. И Чон прищуривается, чтобы увидеть стало этих самых баранов. Кучка детей старается протиснуться на арену, игнорируя живое препятствие — невысокий парень в шапке-панде, в огромной толстовке и слишком длинных для него джинсах пытался вытолкать малышей обратно к гардеробам. Те ныли и махали ручками и телефонами. «Вот сталкеры маленькие, отшлепал бы за такое» — проносится в голове у Хосока.       Фигурист быстро надевает фиолетовые чехлы на лезвия коньков и пытается незаметно скрыться в раздевалке для спортсменов. Всего лишь нужно либо пересечь полностью красный сектор по горизонтали, либо пройти прямо к главному входу и завернуть резко налево, не доходя до толпы бесенят.       Он принимает решение скрыться как можно более не замеченным и уже ступает вверх, обходя красные сидения. А детский гул становится все громче, и краем уха Хосок слышит щёлкание затвора. Фотокамера. Парень, когда вставал на каток, был твёрдо уверен, что отдаст льду все свои силы, энергию и тело, а если надо будет — и душу выложит, как самую высокую ставку на гладкую поверхность. И он, лёд — главный крупье — уже будет наблюдать с интересом за его игрой. Но никогда не приходило бедолаге в голову, что все его победы будут иметь последствия. Слава. Обожание. Фанатизм. Обладая незаурядной внешностью и томным взглядом, он только и делает, что притягивает к себе даже не любителей фигурного катания. Даже людей, которые понятия не имеют ничего о данном виде спорта. Даже парней, которые самые-самые натуральные. Трудно оставаться равнодушным к такому Хосока: страстному, жгучему на льду. Вот ирония — за компоненты и валят постоянно фигуриста на Гран-при. А точнее — за артистизм. Ничего, кроме взгляда из-под прикрытых век Хосок сделать не может, не эмоциональный кремень. Злой и хмурый между репетициями и выступлениями. Лицо иногда кирпича или кислинки просит, ну хоть бы на секунду убрал свой фейспалм, а то жутко становится от проницательного взгляда. Некоторым. А некоторые от такой брутальности головами о бортики биться готовы — господи, как же сексуален!       — Чон Хосок! Я тебя люблю! — слух режет детский девичий писк, когда за спиной хлопает тяжёлая дверь раздевалок. Хоби вздыхает и потирает переносицу. «А я-то вас всех как люблю».       Мышцы немного ломит, а ноги снова приятно гудят. «Натренировался. Но этого недостаточно» — думает парень, пока расшнуровывает коньки. Интересно… кажется, он и впрямь на коньках провёл больше времени в своей жизни, чем в обычной обуви. Он катается больше всю жизнь, чем ходит.       Коньки Хосок медленно натирает мягкой тряпочкой. К ним он относится бережнее, чем к своему коту Джинджеру. После каждой победы Чон стабильно целует острые лезвия. Втихаря, чтобы никто не знал и не сфотографировал. В то ещё обрежут и подставят свои лица. Хосок уже видел многие фанатов со своим участием, и давился от шока языком. Вот рисует же кто-то такое. Не стыдно ему.       А между тем, детский гул превратился в сорванные и весёлые выкрики. Топот коньков по мягкому материалу был не слышен, но Хосок представлял, как от неаккуратного хождения на трибунах уже виднеются новые вмятины. Хоби старается не прислушиваться к воплям, к молодому голосу, который умоляюще лебезит чуть ли не под самой дверью раздевалок. Стоп… ЧУТЬ ЛИ?! Ага, чуть ли — стоит Хосоку прильнуть горячей щекой к холодной железной двери (контраст ощущается очень явно), как ещё отчетливее слышится какое-то царапание и все тот же подростковый скулёж. Но фигурист чувствует защиту. Кто-то, видимо, оттаскивает малолеток от двери прочь, и монотонно читает нотации:       — Вот только давайте без этого вашего, хорошо? Оставьте человека в покое или я вытолкаю вас под ту жужжащую машину.       — Но вас ведь уволят или даже посадят!       — Отлично, я не расстроюсь, Черён.       — Юнги-сонсэнним! Врёшь ведь!       Понимая, что дело очень сильно пахнет не то что жареным — сожженным, Хо щёлкает пару раз замком и на всякий случай даже цепочку надевает. Ну, мало ли. Их там много. «В любом случае, Юнги-хён, я на тебя надеюсь, кем бы ты там ни был» — Хосок тихо вздыхает и в ритме вальса удаляется в душ. Вот сейчас он тут проторчит аж до самого окончания всех сеансов.       — Вытолкаем Юнги-сонсэннима на лёд? — Хосок, стоя посреди раздевалки с голым торсом, немного оборачивается на дверь и снова прислушивается — интересно ведь.       — Я тебе вытолкаю! Я вытолкаю тебе, засранец маленький! Я маме твоей расскажу, что ты телефон мой пластилином облепил!       — Вытолкаем! — слышно, как хор детей ликует, и тихое улюлюканье вперемешку с несмелыми взрослыми покрикиваниями отдаляются от раздевалки. Наконец-то.       — Лёд тебе пылью, старина, — фигурист заходит в душевую. Наконец-то.