w-ine/m-ar

у разумовского на дне желудка бултыхается багряное месиво, а лицо от чего-то горит так радостно и беззаботно, что, кажется, будто при рождении на него свалился осколок весеннего неба. потому что мирная лазурная рябь его глаз иступляет. потому что маньяков, психопатов, убийц (и прочих-прочих) всегда выдает их взгляд — беспокойный, одичалый, наставляющий прицел на каждого, даже если руки показательно звенят в капитуляции. у разумовского же во взгляде тишь да гладь, как на рыбалке с отцом бабьим летом. сиди себе, нежно целуемый солнцем, и выжидай, что потянет тебя вниз, прямо к чарующе сверкающей глади. блаженный чёрт, — заключает игорь, досадливо усмехаясь куда-то в сторону, где каменные изваяния отрезвляют холодом искусно вытисненных лиц. повисает антрактом молчание. только нервное копошение, шуршание очередного атласного халата по полу, громкие вздохи-стоны выдают в разумовском актёра, которому алкоголь уже давненько осыпает мозги. верит ведь в то, что видит — игорь почти срывается, чтобы пригладить рыжие волосы на макушке. — в-ты чего? — и растерянность, и беспокойство в мягком, сиплом голосе за спиной, чувствуются грому как сотый за неделю нож. он даже не морщится, только бровями подергивает немного и вздыхает глубоко. — все в порядке? — забей, на работе завал. — игорь отмахивается (слова сами по себе слетают с языка) и неторопливо поворачивается к разумовскому. у того в глазах бескрайнее море, желающее любовно общекотать своими солёными волнами. и гром практически взаправду ощущает, как свежие ссадины начинает щипать. — эй, в порядке всё, леопольд. пару царапин всего-то. заживет. игорь старается улыбнуться искренне, кровью жертвует из свежей раны, но в ответ получает лишь искривлённые алые губы и серебряные блики трезубца в грохочущей синеве, что заволокла лазурное небо. его пальцы по инерции цепляются за мраморное плечо, ведь парней иначе не заставить расслабиться, а после — переползают, вплетаются в апельсиновые вихры, дотягиваются до едва жирных корней, словно тот самый паучий массажер. — если ты думаешь, что я-п... — не больше чем за долю секунды патетика в дрожащем голосе умерщвляется до звука, напоминающего лопнувшую струну среди вишневых зарослей. разумовский спотыкается о собственноручно же спущенную бомбу — здесь не нужно быть лучшей ищейкой питера, чтобы это понять. он растягивает раскатистую "э", что походит на эшелон идущих на взлет пузырей, прикрывает рот ладонью и рдеет не хуже королевских раков. гром эдаких гадов видел лишь пару раз в съедобном виде: дважды из них на заданиях, и так, глазком, пока тела под ним бились в протестующих конвульсиях. он помнит, как над их глянцевыми панцирями клубился такой густой пар, что во рту всё заходилось в сладковатой слюне, а внизу живота завывало нашкодившей шпаной. сравнение, конечно, странное, смехотворное до мерзости и запредельной правды — но с таким разумовским ощущается тоже самое. только вот вскрывать, выскабливать его нутро игорю совсем не хочется. — извини. — чего извиняешься? довольно неплохо. теперь я могу рыгать при тебе и не боятся, что нарушу твой драгоценный феншуй-мушуй. — боже, игорь, замолчи. на разумовского хочется смотреть, разглядывать долгим горящим взглядом, как при первом походе в третьяковку. игорь не дурак — мать его и к книгам, и к музеям, и к театрам приручила — любуется, пока аккуратные черты лица не разрезают тени решеток, подмечает родинки на правой щеке, тянущиеся к широкой шее разбитным строем, останавливается на белесых рубцах, нескрытых по обыкновению воротом футболки. — смотришь так, словно собираешься меня препарировать. — рот искажается в однобокой улыбке, словно другая половина лица разумовского не поддержала его в желании смахнуть со сторонних глаз неуместные линзы профессионального блюстителя закона и правды. — а ты выглядишь так, что скальпель сам потянется к тебе за вскрытием. была бы машина подбросил бы до ближайшего морга. грузной взгляд исподлобья никак не может оторваться от нагой кожи. а халат в золотисто-охровую оборочку, как на зло, являет ему все больше и больше извилистых трещин-каньонов, гоня от излюбленного неба и моря в нехоженые гиблые тропы. неуловимые пыль и песок так и норовят забиться в уши, в рот, в глаза — гром облизывает пересохшие губы, желает промыть до красноты глаза, глохнет от белого шума. — хочешь знать, откуда эти шрамы? — язык у разумовского развязывается прямо как пояс чертового халата. игорю любопытно, но торжества в интересе надломленная дырка от бублика. — соседи по комнате мне волосы хотели отрезать ножом. видимо, для фонда онкологических больных. такие душки. — завязывай пить, серый. — тон настолько серьёзный, что самому смешно. разумовский ещё даже не в наручниках перед ним, а он уже лезет со своими указаниями (вчерашний прогиб через стол и крупные борозды на податливых запястьях явно не для протокола). — сразу же после вас, майор. прекращайте упиваться драками, а то вдруг — сляжете рядом со мной на соседний участок. сквозь трогательное прикосновение алых губ к недавней гематоме на скуле гром чувствует, как кожу обжигают последние слова. поначалу непонятно, забавно в какой-то мере, но спустя мгновение — осознание молнией прошибает уязвлённое тело. ощутимым разрядом мелькает и запоздалая мысль, что ему стоило позвонить ужаленной в зад журналистке и выпросить аппаратуру в обмен на сенсации и просмотры. но вместо этого он теперь с учёным интересом наблюдает, как взгляд разумовского неожиданно проясняется, как волнительное море с игривым плеском уступает засасывающей бездне зрачков, как в крошеве весеннего неба приветственно отсвечивает палящее солнце. игорь жмурится, когда ледяные пальцы оглаживают его отбитое брюхо, угрями проскальзывая под кромку испачканного свитера. — на тебя будто вино пролили. — считай, благословен.