Pyre

Возлюбленный Мунджо ждёт его на крыше. Он стоит у перил, слегка ссутулив плечи, и разговаривает по телефону. Его голос отрывистый и настойчивый: он с кем-то спорит. — —может показаться, что я делаю из мухи слона, но если ты придёшь и увидишь— — Он раздражённо жестикулирует. — Хорошо. Спокойной ночи. Его возлюбленный — Ю Чону, как сказала ему хозяйка, — расстроен, сбит с толку. Его глаза полузакрыты; он смотрит вниз. Неприятие напрягает его плечи. Мунджо требуется минута, чтобы оценить, насладиться, прежде чем подойти. Это его последний момент анонимности, когда он всего лишь голос на грани сна, прежде чем он и его возлюбленный встретятся. Мунджо избавляется от него, как от зуба, окровавленного и драгоценного. Его возлюбленный, конечно, не знает, что он ждёт. Он также не знает, что его любят. Но некоторые вещи верны независимо от того, известны они или нет. Он готов к встрече с Мунджо. — Ты новенький? — спрашивает Мунджо. Он говорит своим фальшивым голосом, скрывает свою настоящую натуру: маскировка, которую он использует с пациентами и клиентами. Это заставляет их возвращаться в его клинику и рекомендовать его своим друзьям. Доктор Со такой добрый, говорят они друг другу. С ним ты чувствуешь себя в полной безопасности. Его возлюбленный ещё не готов к его настоящему голосу. — Да, — говорит Чону коротко и безразлично, всё ещё отвлекаясь на того, с кем он разговаривал. — Ом-ши сказала мне, что у нас новый жилец в комнате 303. Он недостаточно хорош для тебя, также сказала она. Давай поскорее избавимся от него. Нетерпеливая, как обычно. Ей не хватает видения. — Да. — Разве здесь не мило? — спрашивает Мунджо. Странно использовать свой фальшивый голос в общежитии; намеренное усилие, которым он обычно здесь пренебрегает. Он не возился так с мужчиной из комнаты 302. Он говорил с ним своим настоящим голосом с самого начала. Возможно, это было ошибкой. Этот подход медленнее, более требователен, но направление кажется правильным. — В комнате душно, как будто ты лежишь в гробу, — продолжает он. — Но ты почувствуешь себя немного лучше, если выпьешь здесь банку пива. — Да, ты прав… Чону смотрит на другой конец города, его мысли явно где-то далеко, он отстранён от разговора. Городские огни играют на его лице, синие, оранжевые и красные. Мунджо представляет его под белым светом операционного светильника, кровь струится по его рту и подбородку и стекает по горлу. Он был бы раскалённым, пылающим теплом и жизнью, костром, выбрасывающим снопы искр и сжигающим всё в пределах досягаемости. Мунджо всё ещё погружён в зачарованные мысли, когда Чону поворачивается к нему лицом, вызывающе сжав губы. — Эй, почему ты продолжаешь мне улыбаться? Глаза Чону сверкают, и Мунджо хочется сгореть. Этот внезапный всплеск агрессии, эта быстро подавленная вспышка честности… о, Мунджо любит его. Он собирается сломать Чону и посмотреть, как эта ярость вытекает, словно расплавленное железо, словно река лавы. Но пока ещё рано. — Ох, прости, если я тебя обидел. — Фальшивый голос, фальшивые слова. Их становится всё труднее поддерживать, чем дольше он смотрит на Чону, тем больше упивается им. Он кривит лицо в извиняющемся выражении, умудряясь удержать его, прикусив щёки изнутри. — Нет, я просто… — Кратковременная вспышка гнева исчезла. Чону плывёт по течению, не зная, как реагировать на извинения вместо нападения. В следующий раз Мунджо будет разжигать этот гнев, а не тушить его. — Ты мне нравишься. — Это вырывается неосознанно, отголосок честности Мунджо о его возлюбленном. Он чувствует незнакомое стеснение в груди. Чону всё ещё не сосредоточен. — Что? У меня возникла эта мысль, когда я увидел тебя. Что ты, чаги, можешь быть таким же, как я. Слова вертятся у него на языке; воспоминания расцветают в глубине его глаз. Проблески Чону сквозь стену комнаты 303 — рука, ладонь, потная рубашка, затылок Чону. Разочарованный вздох, когда он прислонился спиной к двери, стон, когда он ударился бедром о стол. А потом Чону сел на кровать, поднял глаза и посмотрел на стену, и Мунджо распознал его. Какая правда скрывалась за этими глазами? Какой шедевр обнаружится, как только шлак будет сожжён? Мунджо будет рад узнать это. — Хочешь банку пива? — спрашивает он. — Я только купил его, так что оно ещё холодное. — Очень-очень холодное в его горящей руке. Его пальцы скользят в конденсате. Чону берёт пиво и отворачивается от него, снова глядя на город. — Ты, должно быть, поранил руку, — говорит Чону через мгновение. Его возлюбленный наблюдателен. Сам Мунджо не заметил царапины на своей руке, слишком сосредоточенный на расправе над мужчиной из комнаты 302. Теперь, когда он думает об этом, его руки немного устали. — О, я поранился на работе, — говорит он. Технически это правда. Честность иногда важна для Мунджо. — У тебя, должно быть, тяжёлая работа, раз ты поранил на ней руку, — лениво комментирует Чону. Внимание его возлюбленного рассеялось, и Мунджо не готов к боли, которая отравляет его внутренности, к непреодолимой потребности снова увидеть глаза Чону, чтобы тот никогда больше не отводил взгляд. Было ли так же с мужчиной из комнаты 302? Мунджо с трудом может вспомнить; теперь, когда Чону здесь, это кажется таким несущественным. Ему нужно, чтобы его возлюбленный смотрел на него. — У тебя очень тонкие пальцы, — говорит он. Они изящно обхватывают банку с пивом. Они были бы так же изящны, сжимая дубинку или обвиваясь вокруг чьей-то шеи. Мунджо не привередлив. — Ты, случайно, не пишешь? Это всё равно что щёлкнуть выключателем или сделать первый разрез скальпелем. — Как ты узнал? — Лицо Чону светлеет, глаза широко раскрыты и наполнены волнением, и он поворачивается к Мунджо. Потому что я наблюдал за тобой сквозь стену, чаги; я видел, как ты писал так, будто умер бы, если бы не сделал этого. — У каждого человека есть своя особая аура. Думаю, можно так это назвать, — говорит Мунджо. — Я тоже делаю нечто подобное; я ломаю вещи, собираю их по частям и воссоздаю заново. Мунджо всегда нравится этот момент. Ему нравится рассказывать людям, кто он такой, чем занимается, и смотреть, как они не понимают, что он имеет в виду. Неужели Чону пропустил его намёк? Возможно. Он снова отворачивается от Мунджо. Его возлюбленному, похоже, трудно сосредоточиться на окружающем мире, легко впадая в диссоциацию и рассеянность. Это может пригодиться позже. На данный момент Мунджо просто хочет найти трещину, трещину в скорлупе своего возлюбленного: что-то, о что он может немного окровавить пальцы, способ оставить след. Что-то, о чём Чону подумает позже, что-то, о чём он будет беспокоиться, как о выпавшем зубе. — Какой твой любимый жанр? — спрашивает Мунджо. — Мне нравятся криминальные романы. Неудивительно, но Мунджо всегда нравится быть правым. — Серьёзно? — он смеётся фальшивым голосом, дружелюбным и шутливым. — Мне тоже нравятся криминальные романы. Это правда. Они не так интересны, как происходящее в реальности, но могут быть привлекательными для изучения как отражения мира. — Правда? — неопределённо говорит Чону. Он снова замыкается. — Мне нравится Рэймонд Чандлер. Чону немедленно реагирует, и Мунджо чувствует удовлетворение, когда его возлюбленный обращает на него всё своё внимание. — Рэй— правда? — восклицает Чону. — Да, — говорит Мунджо. — Мне он тоже нравится, — говорит Чону. — Господи. На самом деле, честно говоря, я не думал, что встречу здесь кого-то, кому нравится тот же автор, что и мне. Не многие люди знают, кто такой Рэймонд Чандлер. — Его лицо становится подвижным и возбуждённым, и он наклоняется к Мунджо, широко жестикулируя банкой пива. Слова льются из него потоком. — Ты читал «Высокое окно»? — Конечно, читал. Чону реагирует с отрадным энтузиазмом. — Это так странно, — вздыхает он, и Мунджо чувствует, что слегка улыбается. Он завладел вниманием своего возлюбленного; теперь ему нужен его интерес. — Если я не слишком многого прошу… — начинает он. Немного уклончиво, но доктор Со всегда вежлив. — Не мог бы ты рассказать мне немного о романе, который сейчас пишешь? — Моём романе? — удивлённо спрашивает Чону. Это открытое отчаяние, требующее внимания, связи… неужели никто раньше не спрашивал его о его романе? Это почти непостижимо для Мунджо, что его возлюбленным так пренебрегли, что огромная масса человечества посмотрела на Ю Чону и нашла его неинтересным, незапоминающимся, недостойным глубокого изучения, которого жаждет Мунджо. Это оскорбляет его. — Да. — Я ещё не закончил его писать, — возражает Чону. — Просто расскажи мне немного о сюжете, — предлагает Мунджо. Кто научил его возлюбленного быть таким различным, отрезать от себя кусочки, пока он не исчезнет? Мунджо исправит это. — Моего романа? — повторяет Чону. — Да. — Это незавершённая работа, но… — Чону колеблется. — Ну, внешне этот человек — подающий надежды пианист. Но на самом деле он — серийный убийца, который по сюжету убивал людей. У Мунджо по спине пробегает дрожь. — Понятно, — безобидно говорит он. — Правда? — Знаешь, — говорит Мунджо, — есть такие люди, которые снаружи выглядят совершенно нормально, но у них есть желание убивать. — Его фальшивый голос всё ускользает и ускользает. Посмотри на меня, хочет сказать он. Пойми, что я такой же, как ты. Чагия, пойми, что мы — один и тот же человек, одни и те же кости, кровь и плоть, одно и то же вожделение. — Верно. — Его возлюбленный снова замыкается. Что должен сделать Мунджо, чтобы привлечь его внимание? — Каков способ убийства? — спрашивает Мунджо, и его фальшивый голос пропадает, теряется, улетучивается от него, словно кровь, растворяющаяся в воде. — Что? — спрашивает Чону. — Твоего главного героя, — напоминает ему Мунджо. — Пианиста. — О, точно. — Чону вздрогнул, возвращаясь в настоящее. — Ну, у главного героя-убийцы есть определённый почерк. Это всегда происходит в ночь, перед его концертом, и он всегда убивает голыми руками. Не пользуется инструментами. Он использует свои руки, чтобы задушить кого-нибудь. Затем убийца не сводит глаз с жертвы, пока та не умрёт. Он продолжает пристально смотреть. Мунджо продолжает пристально смотреть. Он не смог бы оторвать глаз, даже если бы захотел, а он этого не хочет. Зачем ему это, когда лицо его возлюбленного светится жертвенной страстью художника к своему ремеслу? Однажды Мунджо расскажет Чону о своём собственном искусстве, и Чону увидит в Мунджо отражение своей собственной души, узнает Мунджо так, как Мунджо узнал его. — Что ж, теперь психология главного героя, — продолжает Чону. Его голос становится сильнее, более напряжённым. — Главный герой хочет использовать свои две руки. И руки у него очень бледные и тонкие. Руки Чону поднимаются перед ним, сдавливая шею воображаемой жертвы. Его глаза пылающие, невидящие, полностью сосредоточенные на каком-то внутреннем видении смерти. — Он хочет почувствовать увядающую температуру своей жертвы своими собственными руками. Своими руками. У Мунджо болят руки, он сжимает банку пива в такт бешеному ритму слов Чону. По его спине стекает пот, а лёгкие наполняются быстрыми, неглубокими вдохами. Он чувствует, как призрачные руки пианиста Чону сжимаются вокруг его собственного горла, а затем смотрит на нежные писательские руки младшего, на его открытые и влажные губы, и всё его тело дрожит и гудит от раскалённого добела электричества. Хорошо, что у Мунджо много практики в том, чтобы скрывать своё истинное «я». — Это здорово, — говорит он, самое грубое преуменьшение в его жизни. — Господи. — Чону, тяжело дыша, кажется, готов рухнуть на крышу. — Это очень здорово, — повторяет Мунджо. — Мне кажется, что я единственный, кто говорит. — Но я не думаю, что жертва увядает, — говорит Мунджо, не в силах сдержаться. — Разве они не пылают вместо этого? — Прости? — спрашивает Чону. — Я имею в виду, когда он душит своих жертв, его руки не касаются холодных клавиш пианино, а сжимают огненный шар, пылающий при тысячах градусов. Эти слова обжигают губы Мунджо. Его руки дёргаются вперёд, выходя из-под контроля, и мучительный жар мужчины из комнаты 302 горит между его ладонями. — Может быть, он хочет это почувствовать. Это просто мысль, которую я… — Ему нужно остановиться, сейчас же. — Боже, мне так жаль. Мне не следовало говорить это писателю. Чону смотрит на него остекленевшими глазами и с открытым ртом, лицо светится чистым восторгом. Мунджо представляет, как кровь бежит по венам его возлюбленного, в миллиметрах под его кожей, представляет, как электричество творения щёлкает и искрится в его мозгу. Мунджо зажёг эти искры. Мунджо любит его, любит его, любит его. Чону делает глубокий вдох. — Вряд ли я писатель. — Он изо всех сил пытается успокоиться, спуститься с вершины. — Я не писатель. Нет. Он отводит взгляд от Мунджо, но на этот раз для того, чтобы собраться с мыслями. — Я уверен, что у тебя всё будет хорошо, — говорит Мунджо. Он позаботится об этом. Мунджо протягивает свою банку пива, и Чону вежливо касается её своей. — Вздрогнем. Мунджо отворачивается — он убедился, что на его лице не осталось никаких следов его настоящего «я», но ему нужно время так же сильно, как и его возлюбленному. Когда он поворачивается обратно, Чону смотрит на него. Смотрит на него, откровенно оценивая, что Мунджо распознает, как наступление, возможно, самый прямой взгляд, который Чону бросил на него за весь их разговор. Младший подходит ближе, бессознательно облизывает губы, открывает рот, чтобы заговорить. Истинные эмоции Мунджо редко отражаются на его лице, но что-то, должно быть, проявилось, потому что Чону немедленно отступает и смущённо отводит взгляд. — Прости, — говорит Чону. Он сжимает пустую банку в кулаке и делает шаг к двери, ведущей на крышу. Он замыкается в себе, снова отдаляясь от Мунджо. — Я— — Нет, нет, — говорит Мунджо, просто случайные слова, чтобы удержать Чону здесь, на крыше, пока он пересчитывает вероятности. Чону хочет его? Чону хочет переспать с ним? Мунджо ожидал, что первая трещина в слабой хватке его возлюбленного за здравомыслие будет жестокой, ожидал взрыва гнева, разочарования, жаждал увидеть, как в глазах его возлюбленного появляется жажда крови. Он не ожидал, что там возникнет совершенно другой вид вожделения. Не ожидал, что его собственное тело треснет и разобьётся в ответ, не ожидал, что один только вид Чону, наклоняющегося к нему, вызовет желание, пробегающее по телу и пульсирующее в члене. Это… что-то новое. То, чего он никогда раньше не чувствовал, никогда раньше не хотел. Близость для Мунджо — это бор и щипцы, яркие брызги крови перед тем, как её удалят, прокол иглы через десну. Вот как можно узнать истинную природу человека: через боль. Но, может быть, есть другой способ. И правда, почему он удивлён? Чону особенный. Он драгоценен. Мунджо хочет знать о нём всё, изучить от кожи до мышц, от мышц до мозга костей, всеми возможными способами. То, что Чону тоже хочет его, только укрепляет собственное желание Мунджо. Его возлюбленный смотрит на него в замешательстве, наполовину готовый уйти, наполовину отчаянно желающий остаться. — Всё в порядке, чаги, я просто удивлён, — говорит Мунджо. Он подходит вплотную к Чону, пока не прикасаясь, только ощущая тепло его тела, и радуется, когда руки Чону легко скользят по его бокам и обнимают за талию. Их взгляды встречаются, воздух потрескивает от напряжения. — Стены внизу… — начинает его возлюбленный, нахмурив лоб. Как будто Мунджо хоть немного заботит то, что их могут услышать, будто мнение кого-то ещё в этом общежитие имеет для него хоть малейшее значение. Хотя его возлюбленного это волнует. — Здесь, за растениями, — предлагает Мунджо. Они находят угол, отгороженный высоким кустарником, и Мунджо прижимает Чону спиной к перилам своим телом, наслаждаясь его теплом, тем, как он подрагивает, ёрзает и трётся о его бедро, уже немного не в себе. Чону притягивает его за шею, сжимает в кулаках волосы Мунджо, и они мокро целуются. Без колебаний, не дожидаясь от него первого шага: Чону уверенно вылизывает рот Мунджо, глубоко проскальзывает языком. Он тёплый, скользкий и странный, пока дантист не привыкает к нему, пока внезапно не осознаёт, что часть тела его возлюбленного находится внутри него, а затем он тонет в колодце бездонного дрожащего желания. Он никогда не делал этого раньше, но это даётся легко. Он посасывает язык Чону, кусает и облизывает его губы, его горло. Младший вздрагивает, пальцы сжимаются на плечах дантиста достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и Мунджо хочет большего, хочет, чтобы Чону расцарапал его до крови, хочет, чтобы Чону вырвал красные куски плоти из его тела и погрузил в него свои руки по запястья. Лёгкое трение бёдер Чону становится сильнее, более обдуманным. Мунджо проводит руками по телу Чону и притягивает его ближе, начиная медленно поглаживать его талию, из-за чего Чону тяжело дышит ему в губы. Руки Чону теперь задирают его рубашку, скользя огненными дорожками по коже, и Мунджо прижимается ртом к плечу младшего и кусает. Мягкое давление, сильное, ещё сильнее: Чону издаёт приглушённый стон боли, когда Мунджо впивается зубами глубже, затем выдыхает и дрожит, когда старший разжимает челюсти. Слабый отражённый городской свет достаточно ярок, чтобы Мунджо увидел оставленную им отметину, идеальный отпечаток его зубов, и он облизывает её, проходясь по углублениям языком. — Чагия, чего ты хочешь? — шепчет он на ухо своему возлюбленному. Чону не отвечает. Его руки всё ещё крепко сжимают плечи Мунджо, а тело беспокойно трётся о тело старшего, но это движение рефлекторное, автоматическое, всего лишь реакция на стимуляцию. Его взгляд, когда Мунджо отстраняется, чтобы посмотреть на него, расфокусирован; он скользит мимо лица дантиста и останавливается где-то вдалеке. Если он продолжит в том же духе, чувства Мунджо будут задеты. Он запускает руки под рубашку Чону, нежно проводит кончиками пальцев по его рёбрам, затем впивается ногтями и сильно щипает. Чону дёргается из-за этого. — Твою мать! — вскрикивает младший срывающимся голосом, когда его насильно возвращают в настоящее, и прежде чем он сможет возмущаться дальше, Мунджо стягивает с него штаны и нижнее бельё одновременно и обхватывает пальцами его член. Он мокрый и горячий в его руке, мягкий и твёрдый одновременно. Мунджо поглаживает его, и Чону утыкается лицом в грудь старшего, заглушая свои стоны его рубашкой. Его руки обвиваются вокруг Мунджо, притягивая его ближе, зажимая руки дантиста между ними, пока Мунджо продолжает свои действия. Мунджо профессионально гордится своей сноровкой, но угол немного неудобный. Он отстраняется, чувствуя гул удовлетворения от непроизвольного отчаянного стона, который вырывается из горла его возлюбленного. Это дело одного мгновения — поменяться местами, встать у перил и развернуть Чону к себе спиной, обняв его, словно кокон гусеницу, и прижав к своей груди. Эта поза более знакома, больше похожа на ту, когда Мунджо избавляется от напряжения в тех редких случаях, когда испытывает желание. Он также может задрать рубашку своего возлюбленного и провести ногтями по груди, может наклониться и лизнуть тёплую мягкую кожу шеи Чону, солёную от пота. Мунджо ускоряет движение своей руки на члене Чону, сжимает пальцы чуть сильнее, и младший вздрагивает. Его глаза плотно закрыты, а рот открывается в полузадушенных стонах и вздохах. Похоть, страх, боль… удивительно, как физиологическое возбуждение выглядит одинаково, независимо от его источника. Мунджо видел похожие закрытые глаза и умоляющие рты у пациентов в своей стоматологической практике и в своей… другой практике. Он размышляет одно мгновение, и затем член его возлюбленного дёргается в его руке и выпускает ещё одну струю сверкающей жидкости, и Мунджо вспоминает, что у него есть более важные вещи, о которых нужно подумать. Глаза Чону всё ещё зажмурены, как будто младший отрицает себя, и он держит своё тело неестественно неподвижно. Единственными признаками его отчаянного возбуждения являются вздохи, вырывающиеся из его полуоткрытых губ, и беспомощная дрожь бёдер под рукой Мунджо. Его возлюбленному нужна встряска, что-то, что вернёт его в настоящее. Раньше действовали боль и шок, но на этот раз… — Посмотри, чаги, — шепчет Мунджо. — Посмотри на мои руки на тебе. Всё в порядке. Глаза Чону распахиваются, как будто он только и ждал разрешения, и сразу же опускаются туда, где Мунджо надрачивает ему длинными, скользящими движениями. Другая рука старшего всё ещё под рубашкой Чону; Ю шарит под тканью, пока не находит её и не хватает, пальцы скользят между пальцами Мунджо. Его дыхание вырывается короткими резкими хрипами, и он, наконец, достаточно расслабляется, чтобы снова потереться своей задницей о член Мунджо, по-видимому, не замечая, что он это делает. Трение такое… такое приятное; настолько приятное, что руки Мунджо почти дрожат, настолько приятное, что он немного теряет равновесие, чувствует, как его верхняя часть спины качается над пустотой на краю крыши позади него. Он выпрямляется и представляет, как толкает Чону на живот, нависает над ним и заявляет на него права, прокладывает себе путь внутрь своего возлюбленного и не оставляет места ни для кого другого, никогда больше. Чону, кажется, почти знает, о чём он думает: младший снова трётся о него, толкается назад, и они оба вздрагивают, прежде чем Чону напрягается и бесшумно кончает, его голова опускается на плечо Мунджо. Чону на мгновение задерживает дыхание, ошеломлённый, затем, пошатываясь, вырывается из рук Мунджо и останавливается в нескольких футах от него, согнувшись и уперев руки в колени. Его спина вздымается, когда он восстанавливает дыхание, и он несколько раз качает головой, как будто пытаясь восстановить слух. Мунджо достаёт из кармана пачку салфеток — он всегда носит с собой чистые салфетки и хирургические перчатки, которые могут пригодиться в самых разных ситуациях, — и вытирает руки, а затем протягивает её Чону. — Спасибо, — говорит Чону. — Дай мне секунду. Он делает глубокий вздох, затем берёт салфетки и вытирается, повернувшись к старшему спиной. — Похоже, тебе это было нужно, — говорит Мунджо, почти справляясь с ровным, приветливым тоном своего фальшивого голоса. Чону не подтверждает его слова. — Я могу… — начинает он, но не смотрит на Мунджо и не заканчивает предложение. Вместо этого он неопределённо указывает на нижнюю часть тела Мунджо и опускается на колени. Его движения механические и жёсткие. Он расстёгивает брюки Мунджо и вытаскивает его член холодными пальцами. Прикосновение его губ поверхностно, за ним стоит действие без намерения. Это ранит. Это ранит Мунджо, и эта боль настолько чужда, настолько неожиданна, что это ранит ещё сильнее. Он отталкивает Чону от своего члена нежным прикосновением руки, затем проводит пальцами по волосам младшего и поднимает его голову так, чтобы их глаза встретились. Мгновение взгляд Чону остаётся пустым, а затем жизнь с рёвом возвращается в его глаза, пламя вспыхивает под новым трутом. Его рот приоткрывается, когда он втягивает воздух, и Мунджо чувствует, как воздух врывается в его собственные лёгкие, когда они дышат в унисон. Он проводит кончиками пальцев по шее Чону, прижимает их к мягкому месту под подбородком, где чувствуется пульс, бьющийся в такт его собственному сердцу, и чувствует неистовое трепетание мышц и бег крови. Мунджо притягивает Чону ближе, но теперь младший берёт инициативу на себя, движения плавные и естественные, когда он наклоняется и позволяет члену Мунджо скользить по его губам. Его глаза закрываются, но он не отстраняется. Нет, он полностью сосредоточен, разум и тело наконец-то работают вместе. Его руки сжимают бёдра Мунджо и притягивают его ближе, и это прикосновение обжигает его даже сквозь одежду. Чону прикасается губами к головке, посасывая её, прежде чем полностью взять член Мунджо в рот, и старший хватает ртом воздух так быстро, что у него начинает немного кружиться голова. Его член немного обмяк, пока он заботился о своём возлюбленном, и теперь он снова твердеет со скоростью, которая ошеломляет его. Мунджо хватается за перила позади себя, чтобы не схватить Чону за волосы, и они впиваются в его ладони. Он чувствует, как его кровь кипит, как будто она собирается прожечь его кожу. С мужчиной из комнаты 302 всё было по-другому, даже близко не так. Мужчина из комнаты 302 предложил встать на колени перед Мунджо в начале их сотрудничества, но дантист не ответил на его интерес, почувствовав лишь слабое отвращение и лёгкое презрение. Чувства, которые только усилились, когда он понял, каким разочарованием становится мужчина из 302 комнаты, когда он вырезал и полировал, а внутри обнаружил только пустую имитацию. Это было совсем не похоже на то, что он чувствует сейчас, когда горячий, голодный рот Чону посылает вспышки пламени, потрескивающие по его позвоночнику. Новизна, непривычность… каждое малейшее движение рта Чону словно какое-то открытие. Является ли эта близость, эта связь такой же новой для его возлюбленного, как и для Мунджо? Безусловно, нет: прикосновение его языка умелое, уверенное, и его руки со знанием дела двигаются там, куда не может дотянуться рот. Мунджо на короткое мгновение желает смерти всем бывшим любовникам своего возлюбленного, а затем его накрывает удовольствие. Его тело дрожит, с трудом справляясь с ощущениями, пронзающими его нервы, и он чувствует под пальцами мягкие пряди волос вместо жёстких перил. Его руки незаметно скользнули к голове Чону, и он едва сдерживается, чтобы не дёрнуть её ближе, не толкнуться бёдрами вперёд, чтобы трахнуть рот младшего. Но он не может полностью контролировать себя, его кулаки сжимаются в волосах Чону, и дантист с удивлением наблюдает, как рот Чону открывается шире, его горло расслабляется, и член Мунджо скользит, невероятно, глубже. Рот Чону, горло Чону: зрение Мунджо затуманивается, но ему не нужно видеть, чтобы представить, как он оттаскивает Чону от своего члена за волосы и обхватывает пальцами его горло, чувствуя, как младший вспыхивает, словно сгорающая римская свеча. Мунджо тоже вспыхивает, фонтаном диких искр; он рассыпается на угли. Где-то в тумане их позиции поменялись местами, и Мунджо стонет, когда чувствует, как руки Чону сжимаются вокруг его шеи, пальцы давят достаточно сильно, чтобы лопнули капилляры, а большие пальцы впиваются в его трахею. Его гортань и подъязычная кость разрушаются, раздаётся грубый треск распадающегося хряща, за которым следует резкий треск кости, и давление в его носовых пазухах возрастает по мере того, как сонная артерия и ярёмная вена сдавливаются всё сильнее и сильнее. Оно возрастает, и возрастает, и возрастает, а затем он кончает, увидев белую вспышку перед глазами; огонь, подобный ударной волне, обжигает его конечности и взрывается вдоль позвоночника. Он сжигает его и оставляет лишь почерневший пепел. Мунджо судорожно ловит ртом воздух. Чону сплёвывает сперму в угол и вытирает руки салфеткой. Старший тоже достаёт салфетку из пачки и вытирается. Его руки совершенно не дрожат. Когда он убирает волосы с глаз, его пальцы становятся влажными от пота. Его возлюбленный пристально смотрит на него, сжимая в руках края своей рубашки. Его глаза встречаются с глазами Мунджо, а затем он отводит взгляд. — Чагия, ты в порядке? — спрашивает Мунджо. На лице его возлюбленного появляется неловкое выражение, как будто Мунджо стал свидетелем чего-то, что он не должен был видеть. — Послушай, — наконец говорит Чону. Его голос напряжён. — У меня есть девушка, так что… — он замолкает. Укол горькой ревности пронзает сердце Мунджо, едкий и химический, как холодный укол иглы. Была ли она той, с кем Чону спорил по телефону до того, как пришёл Мунджо? Она не заслуживает его, Мунджо уже это знает; она не сможет понять его возлюбленного так, как его понимает Мунджо. Никто не сможет. В конце концов, он избавится от неё, когда придёт время, и тогда Мунджо и его возлюбленный будут вместе навсегда. Эта мысль успокаивает его. Чону тоже теперь немного расслабился, когда напомнил себе о своей законной возлюбленной, но Мунджо помнит, как страстно и уверенно поцеловал его Чону, помнит вздох блаженства младшего, когда Мунджо заполнил его рот своим членом. Он помнит то, как Чону интенсивно сосал его член, втягивая щёки. Чону не думал о ней в тот момент. Нет, всё внимание Чону, его руки, рот и разум были сосредоточены на Мунджо. Только на нём одном. Это было честно. Это был настоящий Чону… или, по крайне мере, его часть. Мунджо только начал работу над своим творением, и шедевр внутри его возлюбленного всё ещё в значительной степени скрыт. Но только Мунджо когда-нибудь узнает правду, только Мунджо когда-нибудь поймёт, кто такой Чону на самом деле. Все чужие для Чону, все, кроме Мунджо. Ни девушка Чону, ни кто-либо другой, даже если сам Чону пока этого не признаёт. Когда-нибудь он поймёт это. Мунджо тоже уже отдал Чону кое-что от себя. — О, так у тебя есть девушка, — говорит Мунджо, откидываясь на перила. Теперь к нему вернулся его фальшивый голос, спокойный и уверенный, и слова льются так же легко, как и в его стоматологической клинике. — Я понимаю. Мы просто выпускали пар, вот и всё. Чону кивает, затем качает головой, потом снова кивает. — Выпускали пар, — повторяет он. — Да. Но, знаешь, без обид, но это не должно повториться. Он выплёвывает слова, как гнилые фрукты, как будто произнося их, оставляет неприятный привкус во рту. Он испытывает отвращение, понимает старший. К Мунджо? Конечно, нет. Нет, ненависть его возлюбленного направлена внутрь: он продолжает украдкой поглядывать на Мунджо, словно загипнотизированный, затем отводит глаза и мелко встряхивается, словно в наказание. Трещина, которую нужно использовать, или недостаток, который нужно устранить? Мунджо решит позже. — Конечно, — говорит Мунджо. — Хочешь ещё пива? Ещё довольно рано. Чону смотрит на него, выискивая скрытый мотив, затем, очевидно, решает, что Мунджо говорит искренне. — Нет, спасибо, — говорит он. — Я устал, хочу просто лечь спать. — Я провожу тебя, — говорит Мунджо. Он ведёт Чону вокруг растений, положив руку ему на поясницу — младший вздрагивает и отстраняется, что Мунджо игнорирует — и следует за ним вниз. — Спокойной ночи, — говорит Чону, отпирая дверь комнаты 303. Затем он бросает на Мунджо быстрый и суровый взгляд из-под бровей, сменяющимся осторожным взглядом и, наконец, взглядом желания. Затем он исчезает за дверью. Мунджо входит в свою комнату и сразу же заглядывает в крошечное отверстие в стене. Чону падает на кровать, обхватив голову руками. Он долго молчит, затем подавляет стон разочарования и сильно вздрагивает. Его голос звучит тихо, когда раздаётся в комнате, но стены тонкие, а слух у Мунджо превосходный. — Это не должно повториться, — шепчет Чону. Мунджо улыбается. Его возлюбленный может говорить себе всё, что захочет. Он вернётся к Мунджо. Мунджо любит его. У Чону просто нет выбора.