Печатной машинкой по венам

В пустоте головы я слышал Гносию, клавиши упорно били по нервам, тонкими нитями натягивая сердце. Серый мотив уносил мысли в вечный поток ожиданий и встреч. Берег бушующего моря доносил звуки родственной души: смех, шёпот, глубокое дыханье и прерывистый ритм сердца. Вот же, запутался внутри пассата, но уже пять часов и порыв теперь несёт слова обратно, другому сердцу, на другой берег. Их личный телеграф, который никогда не потеряет весточку среди множества конвертов. Он не использует столбы, лишь тонкую ниточку между ними. Тишина навалилась неожиданно, вырвала с далёкого туманного берега моря обратно в реальность, где она сидела, замерев над пишущей машинкой, с пустыми страницами и затихшим граммофоном. Она встала и вернула иглу на начало тонких дорожек. Гносия вновь забрала её в глубь берегового тумана, мешало лишь яркое солнце, прожигавшее зелёные шторы. Слишком ярко, меньше звука и цвета, много лишнего. Пустое механическое движение, усложнявшее простое, не обременённое глубоким смыслом действие. Стук машинки раздражал, она его ненавидела всем сердцем, но кому в тот век нужны были живые рукописи? Только куча копий, по лекалу выведенные черты великих. Лишь лекало. На столе лежали рукописи некого Толстого, на первой странице совсем почерк путался и больше на моток ниток похожи предложения, чем на слова. Она взяла желтоватые листы с чернильными пятнами и кофейными полумесяцами на углах, разгладила сгиб, деливший рукопись ровно на половину, и начала распутывать строки. Пока она разбиралась в своеобразном почерке некого Толстого, зачиталась и не заметила, как даже закат перестал биться в окна. Стемнело так сильно, что слова мешались с темнотой, не понять уже, где границы, всё стирает ночь, не испуганная керосиновой лампой. Но спугнуть её пришлось, спички были найдены, лампа, как и всегда, стояла на своём привычном месте, углу стола, и, вспыхнув, разогнала мрак по углам. Чем ярче свет, тем сильнее видна темнота. Она пугает, будто ты против неё, не с ней. В углу человеческие страхи свернулись в клубок, мурча, порыкивали и скребли когти о пол, разевали зубастую пасть и блестели зелёными глазами в душу. У неё мурашки по спине табуном пробежали, действительно, именно в том углу поселился её сегодняшний страх. Порой ей хотелось подойти к темноте, дотронуться до путаного меха своего сегодняшнего кошмарика и почесать за ушком, но с ним так нельзя, он испугается и убежит. Кто тогда будет её пугать вместо волнений, бередивших сердце, о верном друге. Лучше придуманный монстр, который скребётся на чердаке, нежели реальный призрак не случившегося будущего. Но лампа горела, теперь были видны слова, клавиши отражали свет. Глаза привыкли к полумраку, причитались к почерку, она не слышала таких странных слов, не видела выдуманных миров, говорящих о сущем. В зелёные шторы постучался рассвет, последняя страница была прочитана, а листы машинки были пустыми, даже голыми. Она не уверена, что жёсткие слова людей, прочитавших, не убьют автора. Они не оценят, не поймут, даже не догадаются, о чём вообще этот несчастный Толстой пытался сказать. Ей жалко сильную, но наивно-мечтательную душу этого человека. Она смотрела на корпус Ундервудъ и понимала, что не сможет убить своими же руками писателя. В растерянности она вновь поставила иголку на начало, Гносия как никогда сейчас подходила её настроению. Она искала ответ в догоравшем свете фонаря, клавишах, рукописях, чернилах… Взгляд метался по комнате, не зная, как выбраться. Наконец он остановился, зацепил жёлтый край прямоугольника. Она взяла конверт и стала искать адрес отправителя. Улица N дом 15. Незнакомо… *** Улица N спряталась в самом сердце города, прямо между резными фасадами. Тонкий переулок, короткая улица, было три дома, даже нет, два дома и музей. Первый дом не имел именной таблички, номера у него не было, никто не живёт здесь уже очень давно. Второй имел гордую табличку «Улица N дом 12». Выставка современного искусства. Редкие посетители заходили в салон совершенно не спеша. Билетёра у входа не было, возможно, экспозиция каких-нибудь передвижников-идеалистов. Она решила, что раз это нужное ей место, то стоит посетить, даже если она и не любила прикладное искусство. Здесь не было картин, заключённых в рамки, итальянских пейзажей или мифических героев, лишь предметы, составленные странным образом. На стене у входа висела табличка: «ИНСТАЛЯЦИЯ — композиция из предметов, особым образом расположенных в пространстве». На её вкус, даже слишком «особым». Вокруг неё было множество проржавевших колёс, спиц и балок — и всё это соединено причудливым образом, а из конструкции, словно меч, торчала велосипедная спица. Она ходила внутри такого странного мира и не понимала в нём совершенно ничего. Она чувствовала себя неуютно внутри мыслей этих людей. Лишь водолазный костюм в позе мыслителя смог заставить дрогнуть уголки губ в подобии улыбки. Она, шутя, сделала книксен и почтительно кивнула головой. Посмотрев почти всю выставку, она увидела скопление народа у единственной картины. Ей стало так интересно, что она смогла пробраться сквозь толпу в первые ряды. На стене в рамке висело крыло. В него воткнуты были гвозди, ажурные клинки и изящные ножи. Кучка белых перьев уже лежала под рамой. Она видела, как сустав крыла уродливо торчал сломанной костью, будто отдирали от тела небрежно и с излишней жестокостью, искали способ причинить больше страданий. Она побледнела, и её начало мутить от увиденного. Ощущение чужой боли сжало рёбра, не выдохнуть даже. Вокруг лишь слышны вздохи восхищения: «Какая техника, как красива кровь на белом!» «А сами перья! Каждый очин вручную сделан и обклеен лебединым пухом». «Вы посмотрите на блеск ножей! Мастер!» Звуки в голове и вокруг превратились в спутанный ком, голова заболела, и она уже чувствовала, как начала терять сознание. Сзади подхватили знакомые руки, не давая упасть. Ещё сильнее прострелило душу от понимания, кто стоит сзади, но она видит его перед собой. Слёзы покатились по щекам, не выдержав разрывающегося сердца. — Уведи меня отсюда, молю тебя. Он взял её за плечи, закрыл ладонью глаза и повёл к выходу. Они вышли на свежий воздух, он открыл её глаза и прижал к себе, пусть слушает его сердце, оно не соврёт, не собьётся с ритма. Не солжёт. — Всё хорошо, Я дома. Прохожий почти врезался в них и выронил портфель. Бумаги выпали на тротуар, под ноги её прилетел конверт, она решила помочь и подала его рассеянному господину вверх адресом. «Улица N 15 Толстой А.Н.» Бескровными губами она спросила: — Куда вы несёте этот конверт? Мужчина сначала посмотрел странно, а потом нерешительно ответил, что несёт его в редакцию одного литературного журнала. — Не стоит, вы пожалеете об этом, что бы ни было написано в вашем конверте. Мужчина спросил почему. А она ответила. Да так ответила, что господин Толстой ещё долго стоял на тротуаре и смотрел на свой конверт с неправильным адресом. *** В комнате вновь звучала Гносия, и в этот раз она пела им о встрече, долгом изнурительном ожидании, забирающем душу. Он снял своё старенькое пальто, пиджак, рубашку и сидел перед ней спиной, открыв душу. На плече под лопаткой была глубокая, незаживающая рана. Она водила холодными руками вокруг, забирая его боль себе. Не своя боль внутри других умирает. — Как же так, мой Ангел? Она вновь тихо плакала, пока он перебирал перья в руках. Солнце прожигало зелёные шторы, Гносия замолчала на недопетой ноте. Иголка сломалась, она больше не умела говорить. Пожалуйста, кто бы ни распоряжался покоем, пошлите этой женщине и её Ангелу и, может быть, даже Толстому немного тишины, хватит даже чашки, только дайте.