Печатной машинкой по венам

      Я пишу красным цветом на белых простынях, пока в окно курят дым. Слова складываются в кривые предложения, завязывая некий замысел гуляющих душ. Я отталкиваюсь от себя, взлетаю и вновь устремляюсь в неизвестность, но нет, это лишь моя пропасть. Я люблю эту темноту, она приютила меня как родного.       В шторах прячется ветер, раздувая ткань, словно парусину корабля. Человек стоял босыми ногами на деревянных досках, остуженных осенью. Голые плечи укрывал смол горящей сигареты. Это палочки благовоний для его души, их аромат успокаивал сердце и щекотал нос.       Пальцы мазали кривые строки неразборчивыми символами, изливая всю ту боль, что накопилась. Бумага не заслуживает такого к ней обращения, она слишком дорога для него, поэтому кусок дешёвой простыни.       «Красной ленточкой извиваются жилы сердца больного его. Ветер, осень октяборью колется и желает сравнять с землёй».       Шум в голове, буря бьёт по вискам, тишина застряла в ресницах. Не хочу, чтобы день кончался, не хочу отпускать человека. Я слышу, как страх стучится к нам в двери, ласково взяв под руку опасность, слышу их красивые голоса и мелодичный смех. Я так хочу, чтобы сигарета в тех руках стала вечностью и отмеряла наше счастье в годах. Окурок падает на пальцы ног. Фитиль догорает, обжигая указательный и средний.       В дверь снова стучатся, только в этот раз не фантомы моего воспалённого сознания, хотя кто знает. Лично я верен своему сумасшествию, как преданный пёс. Но тяжёлый, молотящий косяк кулак был намерен выломать хрупкую ограду от внешнего мира. Крики пьяных мужиков, шальные выстрелы, а я смеюсь. Человек с безразличием смотрит на ту самую дверь и отворачивается лицом обратно к осени.       Замок выламывается, слышен хруст и пара пуль. Затем тишина. Я выхожу в коридор не одевшись, а там лежат три человека и спокойно спят. Наверное, они устали, и им действительно нужен отдых. По вискам ударила мигрень, и я испытал приступ боли, мне бы тоже нужно отдохнуть. Спокойствие и мирный сон.       По полу послышался звук босых шагов. Человек с тем же безразличием взглянул на прикорнувших джентльменов. К груди потянулась рука Человека, и моё сердце снова сбило ритм.       — Аритмия опять обострилась? — спокойный голос у уха забрался в голову и приятным теплом свернулся меж колючих мыслей.       Он знает, что его прикосновения всегда сбивают во мне все механизмы. Шестерёнки крутятся как сумасшедшие.       Тяжесть чужой головы на моём плече, а шальные мысли на языке:       — Ты хочешь убежать?       Не знаю, кто из нас это сказал, но всё равно задаю вопрос:       — Сбежать можно всегда, но где приютят двух душевнобольных людей?       Улыбка потерялась в моей шее и достигла души аритмией.       — Есть дивный край за облаками, тебе понравится.       — А тебе?       — Совершенно очевидно, что нет.       — Тогда нам подходит.       — Я тоже так считаю.       Затем мы голые собирали простыни, заворачивали портсигар и зачем-то кинули красную помаду. Человек сказал, что пригодится. Ей на прощанье я на том окне начертил красивый дым. Человек сказал, что похоже лишь на засохшую кровь, а я не обиделся.       Мы бежали к порту, сбивая на носках мозоли. Шаткая лестница из верёвок умиротворяюще шаталась на ветру. Я взял своего Человека за худую кисть, перемазанную никотином и помадой. Мы шли, ни стыдясь наших неприкрытых чувств и светлых ног. Нам было всё равно, мы были счастливы.       Белый корабль взлетел в небо, унося нас в далёкое и незыблемое неизвестно, а на землю капали слёзы. На них наступали слепые люди.       Белый парус улетел за облака, унося с собой последние крохи счастья.