Не везет мне в смерти, повезет в любви

Олежа любит лежать на диване в учительской. "Окно" в расписании для Олегсея Михайловича большая редкость. Обычно на диване можно полежать на большой перемене, если уже подготовился к следующему уроку. Расписание, как адская карусель, крутит Олежу без остановки, причём уже очень долго. Иногда ему хочется простого. Внимания детей на уроках и адекватных ребят в актёрском кружке. Директор лично просила на педсовете всех провинившихся и (или) хулиганов отправлять "для перевоспитания" прямиком в драмкружок. Поэтому время после уроков превращается в цирк и бедлам, где сценарий никому не закон. Олеже иногда хочется навсегда заснуть прямо на этом диване. Чтоб до гроба. Чтоб ни привета, ни ответа, ни вызова на ковёр к директору, ни злобных лиц подростков из драмкружка. Всем им плевать на диплом о высшем образовании. Им плевать на анатомию какого-нибудь тритона или развитие поставленной сценической речи. Олежа знает, что это временно. Скоро придут по почте билеты отца, прямиком в Питер. И там он остаток своей жизни будет сидеть душном офисе. И конечно носить кофе отцу в кабинет, уважительно называя того “босс” или “начальник”. Там будет много претензий и ругани, а почти во всех договорах его не специально будут называть Олег или Алексей. Бывало и похуже. Привык. И вроде давно должны были прийти билеты, но пока от отца скупые звонки по праздникам и слова о том, “вот-вот твоя жизнь встанет на рельсы”. Но Олежа уже не студент и не помощник Дипломатора на побегушках, а взрослый человек, чей жизненный цикл уже перевалил за “юность”. Призраки прошлого казалось уже давно позади, но тут материализовался, можно сказать, амбассадор прежней жизни - Антон Эдуардович. Его Олежа давно похоронил финальной фразой: “Я больше не хочу рисковать” и ворохом недосказанностей. Избрав тебя моей святыней, Я власть у ног твоих сложил. Твоей любви я жду, как дара, И вечность дам тебе за миг. Дипломатор был явно не был не рад удару под дых от союзника. Не удивительно, что их пути разошлись И как оказалось, на время. Бунтарские лозунги молодости уже скорее смешат, чем вдохновляют. “Нам нужно поговорить”, меняется на “Нам не о чем говорить”. Да и разговаривать со старым диваном во время "окна в расписании” приятнее, чем с призраком прошлого. Олежа чувствует себя персонажем в фильме про зомби апокалипсис. Как ещё объяснить, что напротив тебя в учительской сидит живой мертвец и проверят тетрадки. Хотя для Антона, Олежа тоже “привет с того света” Правда не понятно из ада, чистилища, валгаллы или рая. Скорее первое, чем остальные варианты вместе взятые. Отношения, связанные строго определёнными правилами, хорошими не назовёшь. А ещё раньше в отношениях было много крови. Крови митингующих, несогласных и Антоновой. Антоновой крови. Рубцы у него не как у остальных. У других шрамы стягиваются, превращаются в тонкие белые нити на коже. А у Антона, будто назло, долго зарастали, кожа долго затягиваясь, взбухала. Сначала фиолетовым, потом красным, бледнея лишь спустя долгие месяцы. И, как назло, шрамы не становятся меньше. Организм, словно специально делает акцент, мол: “Смотрите на эти памятники глупости. Тут они будут красоваться даже после смерти, пока тело не начнёт тлеть.” И Олежа вновь видит эти шрамы. Это было ранним утром в учительской. Преподавателей, кроме них с Антоном, не было на рабочих местах. Звёздочкин, привычно стоит перед зеркалом, тональным кремом замазывая тёмные круги под глазами. Но что-то идёт не по плану, и капля тоника падает на идеально белую рубашку. Антон молча смотрит на ткань испепеляющим взглядом, расстёгивает верхнюю пуговицу и рывком снимает испачкавшуюся одежду. На туловище смотреть странно. Раньше красноватые, обработанные (самим Олежей) рубцы были не такими выпуклыми. Сейчас они стали белоснежными, акцентируя на себе всё внимание. Наверняка, какой-нибудь художник восхитился бы цветами шрамов, но Олежа теперь технарь до мозга костей. Антон устал. И это видно. Наверное, редко можно встретить хоть в одной школе удовлетворённого, выспавшегося и вменяемого преподавателя без тараканов в голове. Хотя молчаливое присутствие Душнова и Звёздочкина в одном учительском составе, подпитывает тараканов их обоих на завтрак, обед и ужин. Антон сползает по стенке, закрывая лицо руками. По нему видно — это была последняя капля. Олежа знает, что как бы Антон не устал, как бы тому не было тяжело, не проронит ни слова. Не заорёт в пустоту. Он держит марку сильного парня и, возможно, это он и есть. Олежа его понимает. Олежа ему сочувствует. Олежа ощущает, что что-то внутри надломилось. Без сожаленья, без участья Смотреть на землю станешь ты, Где нет ни истинного счастья, Ни долговечной красоты, Где преступленья лишь да казни, Где страсти мелкой только жить; Где не умеют без боязни Ни ненавидеть, ни любить. Олежа встаёт с рабочего места и садится рядом с Звёздочкиным. — У нас в гримёрной фен есть. Олежа долго и упорно, под напором холодной воды, отмывает пятно. Руки немеют и скоро станут совсем сухими. А ведь раньше, так кровь отмывал, а сейчас тональник. Смешно наверное. Олежа берёт в руки фен и начинает сушить одежду. А ведь раньше, так сушил плащ или свитер Дипломатора, а теперь сушит рубашку Антона Эдуардовича. Сейчас, атрибуты образа, раньше так старательно оберегаемые и зашиваемые Олежей, лежат где-нибудь на антресолях. Или же Антон всё давно выкинул. Ну и пусть. Олеже не жалко. Олеже уже давно плевать. И входит он, любить готовый, с душой, открытой для добра, и мыслит он, что жизни новой пришла желанная пора. — Это вам, Антон Эдуардович... Непроизвольно, отчество, будто выплёвывается наружу. Ну и пускай. Кого сейчас это интересует. Антон сидит один за рабочим местом в пиджаке на голое тело. Тут он совершенно не похож на “того самого” уверенного парня институтских времён. Теперь Антон Эдуардович уставший учитель, с хроническим недосыпом, который видит живых мертвецов каждый божий день. Олежа не знает кто это такой. Может быть чуть лучший собеседник, чем старый диван в учительской. Хочу я с небом примириться, хочу любить, хочу молиться, хочу я веровать добру.