Сбежать от реальности

От усатого копа несёт дешёвым одеколоном, совершенно не перебивающим запах застарелого пота, и едким ароматом курева. Обычно тебе нравится палёный табак, нравится лёгкое онемение на губах и щекочущее ощущение терпкого дыма в горле, но сейчас ты чувствуешь только отвращение к любимому ранее запаху. И вовсе не потому, что до жути, до дрожи в пальцах и обильного слюновыделения хочешь стрельнуть сигаретку. Ты идёшь по растрескавшейся плиточной дорожке, нарочито медленно и развязно, словно тебя совершенно не интересует и не касается, кто, куда и зачем тебя ведут. Внимательно исподлобья осматриваешься по сторонам, якобы желая рассмотреть и оценить свои новые условия проживания. На самом же деле — анализируя вражескую обстановку: камеры, ворота и запасные выходы, надзирательные пункты. Ты уже научена горьким опытом, поэтому на этот раз вместо ругани и пререканий решаешь растратить драгоценное время впрок и выудить для себя полезную информацию. Здание Центральной Токийской исправительной школы совершенно не отличается от той, из которой тебя перевели сюда: такое же серое нагоняющее только тоску здание, экстерьером похожее на обувную коробку из секонд-хенда; такие расчерченные решётками окна, большие и не зашторенные, отчего находиться по внутреннюю сторону от них только неприятнее — кажется, что свобода и свежий воздух вот-вот, совсем близко, стоит лишь вытянуть вперёд руку, но в то же время несоизмеримо далеко; такие же группки малолетних отбросов в одинаковых тёмно-синих робах, шныряющие по стриженному газону и наслаждающиеся кратким мигом мнимой свободы, когда можно не чахнуть внутри душных вонючих камер, а наконец выйти на солнышко и, как дети малые, погреться под его тёплыми лучами. Когда лишаешься свободы, ты сразу же начинаешь ценить то, о чём и не думал раньше — прогулки, свежий воздух, солнечный свет, шелковистая травка под босыми ногами. Ты негромко вздыхаешь, вспомнив, как вы с отцом в детстве время от времени выбирались за город, чтобы отдохнуть от шумной суеты мегаполиса и насладиться компанией друг друга, ведь удавалось вам это очень нечасто. Ещё бы, когда ты якудза, довольно сложно выкроить хоть денёк свободного времени.  — Эй, пошевеливайся, — усатый коп грубо толкает тебя в плечо, отчего ты едва не падаешь носом в землю. Ну, всё. Это твоя последняя капля. Сама судьба велела тебе сегодня разозлиться: разбитые губы, подбитая скула и стёртые костяшки с самого утра невыносимо ноют, будто пытаясь наказать тебя, затянутые на запястьях наручники за несколько часов пути пребольно натёрли так, что ты уже чувствуешь онемение в кончиках пальцев, а вдобавок ко всему тебе всучили новую обувь, причём, по размеру меньше, чем следовало бы, так что в плюс ко всем источникам адского дискомфорта при каждом шаге прибавлялась ещё и боль. А тут ещё и чёртов коп, не умеющий держать язык за зубами, а руки — в карманах. Дьявол, как же он достал тебя уже!  — Нежнее, выблядок, — сквозь зубы шипишь ты, прожигая его взглядом внизу вверх и уже чувствуя, что закипаешь изнутри. — Что, мамочка так и не смогла научить, как правильно разговаривать с девушками? Мужчина какое-то время глядит на тебя в ответ, а затем на его губах расцветает отвратительная ухмылка. В последнее время ты слишком часто наблюдала подобную в отношении себя.  — Ротик прикрой лучше, а то ведь я и помочь могу, — он совсем низко наклоняется к тебе и шепчет почти в самое ухо так, чтобы вас больше никто не смог услышать. — Думаешь, здесь будет лучше? Ошибаешься, сильно ошибаешься. Скоро твоя камера в Канто покажется тебе настоящим курортом. Но ничего, теперь ты там, где самой швали и место, тут таких сук, как ты, на раз-два так объезжают, что выходят потом, будто шелковые. Готовься, дальше будет только хуже. Ты, ощущая, как вены жжёт самый настоящий гнев, не выдерживаешь, снова срываешься. Резко отклоняешься назад и одним сильным рывком ударяешь его лбом в нос, совершенно игнорируя боль и факт того, что уже через несколько минут у тебя под чёлкой возникнет уродливая шишка. Полицейский отстраняется от тебя, хватается за разбитые нос, кляня тебя на чём свет стоит, и из-под его пальцев вытекает красная струйка. Ты, тоже жмурясь от боли, не теряешь попусту время — ударяешь носком ему в область паха и, когда он, заскулив от боли, как бродячая псина, теряет равновесие, хватаясь за ушибленное место, со всей силы толкаешь его плечом, максимально смещая туда центр тяжести, ещё помогая себе ногами, чтобы жирная усатая скотина уж точно извалялась на земле.  — Не смей говорить со мной свысока! — уже не сдерживая злость, орешь ты, нанося ему мощные удары ногами по лицу и животу, пока тот, скрючившись и повизгивая, всё ещё держится за свой несчастный пах. — Да ты хоть знаешь, кто я, сволочь?! Не знаешь, сука?! Вот я расскажу тебе, как только выйду отсюда! В груди щекочет от лёгкого облегчения, адреналин всасывается в бурлящую кровь, сжатые кулаки уже чешутся, предвкушая хорошую драку, но ты с трудом отгоняешь эту сладостную мысль прочь, ведь, несмотря на всю свою вспыльчивость и импульсивность, всё же умеешь трезво оценивать свои возможности. Не всегда, конечно, но умеешь. Не успеваешь ты ещё доломать ему нос, как тебя резко хватают за плечи и дёргают назад, да так, что у тебя клацнули зубы. Ты громко кричишь, начав дёргаться и вырываться. Вовсе не потому, что надеешься, будто тебя отпустят. Просто хочешь с порога показать этим мудилам, что с тобой будет ой как непросто. Чья-то сильная рука пребольно сжимает волосы на твоем затылке, отчего ты вновь не сдерживаешь пронзительный крик — в этот раз реально от боли — а на твоих глазах появляются нежелательные кристаллики слёз. С твоих искажённых в злобной гримасе губ срываются такие ругательства и проклятия, что даже у взрослых опытных полицейских закладывает уши. Ты показываешь себя во всей красе, не стыдясь и не сдерживаясь. Но всё же тебе приходится замолчать, когда в твою челюсть прилетает крепкий кулак и оставляет на подбородке красноватый отпечаток, который совсем скоро потемнеет.  — Вот же сука… — хрипло выдавливает из себя усатый коп, в то время как кровь из раскуроченного носа заливает его раскрытые для тяжелого дыхания губы и седые усы. А ты смотришь на это и диву дивишься, даже на миг забыв про ужасную боль. И как он смог так быстро подняться? Ты ведь била со всей дури. — Маленькая дрянь…  — Ты кастрат, что ли? — выдавливаешь из себя насмешливую ухмылку, которая даётся тебе с превеликим трудом. — Быстро оклемался. То-то я думаю, ничего мягкого носком не почувствовала… Его лицо перекашивает от злости, и он, ещё раз грязно выругавшись тебе в лицо, заносит кулак для нового удара. Твои глаза непроизвольно зажмуриваются, а мышцы лица напрягаются, ведь ты не можешь угадать, куда прилетит в этот раз. Но в следующую секунду слышишь крик и кожей ощущаешь движение перед собой. Открыв глаза, ты видишь приятную во всех смыслах картину: ублюдок в форме, вновь распластанный по земле, и стоящий над ним юноша всё в той же пресловутой арестантской форме, победно поставивший ногу на его голову. Парень безразлично ловит твой удивлённый взгляд и устало выдыхает, словно происходящее уже надоело ему до чёртиков, а ты продолжаешь бесстыдно разглядывать его. А ведь рассматривать есть что: ты медленно и внимательно скользишь взглядом по крашеным в контрастирующие чёрно-белые цвета волосам, по витиеватой татуировке в виде головы тигра на его шее, по фигурной серёжке-колокольчике, по скучающей и довольно привлекательной мордашке, полуприкрытой цветной чёлкой. И на этом радости для глаз оканчиваются: ниже шеи начинается тёмно-синий комбинезон, такой же, как и на тебе самой, как и у всех здесь, — ты только прибыла, но уже вдоволь успела насмотреться на сию катастрофу для внешнего вида.  — Ханемия! Снова ты за своё! — этот вскрик звучит уже у тебя за спиной, и поле зрения спустя какую-то секунду врываются ещё двое подоспевших полицейских, которые тут же порываются хватать паренька. Но тот — что сразу заметно — одной крови с тобой, потому что тут же бросается в ответ на здешних надзирателей, причём делает это с вдруг возникшей на физиономии улыбкой и довольно рьяно, совершенно ни в чём не уступая двум взрослым мужчинам. Тебе как никогда хочется полюбоваться на разыгравшееся перед тобою действо и узнать, чем же закончится, как тебя вдруг вновь дёргают и волокут к входу. Увлечённая удаляющимся происходящим, ты даже не пытаешься сопротивляться. *** И всё-таки смотреть на небо сквозь металлические решётки на окнах — это довольно грустно и неприятно. Ты сидишь на широком подоконнике, прижавшись плечом к холодному стеклу, и смотришь на улицу, на ночное небо, усыпанное мириадами звёзд, на высокие серые стены, увенчанные колючей проволокой, как короной из терновника. И больше смотреть не на что. У одной руке у тебя сигарета, в другой — металлическая зажигалка, сделанная под бронзу, которой ты время от времени по привычке пощёлкиваешь, совсем не боясь, что тебя могут засечь. Самое страшное наказание в исправительной школе — карцер, а ты из него только что благополучно выбралась. Красные линии на запястьях, протёртая едва ли не до крови кожа щиплет, и ты даже думаешь, что, пожалуй, нужно было меньше дергаться ради собственного же блага. Челюсть до сих пор болит при движениях, так что эту сигарку ты точно запомнишь надолго. Сизый дымок приятно щекочет во рту, и ты не можешь остановиться, делая одну затяжку за другой и старательно отгоняя мысли о треклятом копе, пахнущем одеколоном и дешёвым табаком. Ты точно знаешь, что ты здесь одна, и это на краткий миг делает тебя свободной. Твои глаза уже блаженно прикрываются, как вдруг мельком ты замечаешь на стекле отражение, вдруг мелькнувшее в конце коридора.  — Эй, — негромко зовёшь ты, — тебя разве не закинули в карцер?  — Заткнись, — из-за поворота возникает тот самый парень, которого надзиратель сегодня назвал Ханемией. Какое-то время он молча стоит, просунув руки в карманы и бегая взглядом от тебя до развилки коридора, но затем разворачивается и приближается к сразу же по прибытию облюбованному тобой окну. — Тебя, вроде как, тоже.  — Ха, — ты искренне усмехаешься и демонстративно щёлкаешь крышечкой ещё раз, — если я решилась протащить сюда сигареток, то уж точно не забуду докинуть в пачку пару отмычек. А у тебя что? Ханемия вытаскивает из кармана небольшой перочинный ножичек и слегка покручивает его между пальцами, затем убирает обратно, продолжая изучать тебя взглядом. Ты слегка вздёргиваешь бровь — пацан явно превзошёл тебя в плане подготовки.  — Круто ты их отмудохал. Жаль, не получилось досмотреть до конца. — удобнее устраиваешься на твёрдом подоконнике и приваливаешься к стеклу теперь спиной, свесив затекшие от неудобной позы ноги. — Наверное, я должна сказать спасибо. За меня, по правде говоря, до этого момента никто и никогда не заступался. Парень слегка склоняет голову набок, вопросительно глядя на тебя, а затем не сдерживается и начинает смеяться, приглушая собственный смех рукой, которую он прижимает ко рту.  — Я врезал тому выродку только потому, что очень давно хотел это сделать. — сквозь хохот поясняет он. — А ты просто предоставила удобную возможность. Но помогать тебе я и не думал. Ты на это только фыркаешь и усмехаешься, будучи заранее абсолютно уверенной, что услышишь нечто подобное.  — Ты ведь Ханемия Кадзутора, верно? Я слышала, так тебя назвал охранник. — получаешь утвердительный кивок. — А меня Симамото зовут. Прямо как в том сопливом романе Мураками.  — Так просто?  — А что же, ты уже разогнался меня по имени называть? Он ничего на это не отвечает. Только поворачивается к окну, подставляя лицо под лунный отсвет, и тебе в этот момент кажется, что взгляд его полон неизъяснимой грусти, которая тебе также знакома.  — Я тоже каждую ночь сбегаю на волю. Невыносимо круглые сутки в четырёх стенах сидеть. Вообще, я привыкла к свободе, так что… — ты не договариваешь, в горле встаёт ком, и твои пальцы сами собой переламывают пополам недокуренную сигарету и бросают её куда-то на пол, не особо заботясь о том, что это при худшем раскладе может спровоцировать пожар. — Я почти полгода сидела в исправительной школе Канто, но меня перевели из-за очередного недоёбка, так и напросившегося на хороший…  — И за что ты сидишь? — безразличным тоном прерывает Кадзутора, не отрывая взгляда от окна. Тебе кажется, он заворожен.  — Дай-ка подумать… — ты прижимаешь кулак ко лбу, будто силясь что-то припомнить, а на второй руке начинаешь загибать пальцы: — Проникновение со взломом по сговору лиц, причинение тяжкого вреда здоровью, порча имущества, поджог. Это, кстати говоря, всё был один вечер. — в твоей памяти живо воскресают дела давно минувших дней, а на губах возникает лёгкая ностальгическая полуулыбка, впрочем, тут же погасшая. — Мой отец обещал сразу же вытащить меня, но, вот, прошло столько времени, а я по-прежнему гнию за решёткой… Похоже, этот ублюдок совсем забил на меня болт.  — А я за убийство, — он проговаривает это совершенно спокойно, но затем его губы растягиваются в широкой неестественной улыбке, а на лице загорается нечто вроде дикого восторга. Тебе становится интересно, но ты воздерживаешься от расспросов. Тебе хватает и своих проблем, в конце концов, чтобы обрабатывать чьи-то ещё травмы. — Но это ещё не конец. Когда я выйду отсюда, я убью ещё одного человека — того, кто сделал меня убийцей и из-за кого я страдаю уже два года. Так ведь будет справедливо, правда?  — Думаю, да. — это честный ответ, ты даже не задумывалась. — Я бы тоже хотела убить кое-кого, по чьей вине меня повязали. Когда выйду, думаю, я создам что-то вроде банды и придумаю какой-нибудь изощрённый план. С чего бы это мы должны прощать тех, кто отнял у нас по несколько лет жизни? Парень согласно кивает и подсаживается к тебе на окно, и ты воспринимаешь это как некий знак доверия. Атмосфера становится довольно интимной: вы вдвоём сидите на подоконнике в тёмном коридоре под светом луны и вдыхаете запах палёного табака, витающий в воздухе. Ты искоса поглядываешь на собеседника, и сейчас, в этой обстановке он кажется тебе довольно привлекательным.  — Эй, Кадзутора. — ты осторожно касаешься пальцем его серёжки и чувствуешь тоненький звон. Он тут же отстраняется, хмурится, вопросительно глядя на тебя. Почему-то этот взгляд тебе нравится — кажется каким-то наивным, детским. Но в то же время ты понимаешь, что кто-кто, а вот убийца уж точно не может быть наивным ребёнком. Или это так на вас влияет обстановка и ночь? Кажется, только в такие моменты и понимаешь, что общаешься с парнем младше тебя. Блондин чуть склоняет голову набок, и ваши лица оказываются довольно близко друг от друга, так, что ты отчётливо слышишь его дыхание. Теперь вопрос лишь в том, кто решится на первый шаг. Как хорошо, что ты не из стеснительных. — Как бы сегодня утром всё ни получилось, ты мне помог, и теперь я чувствую необходимость отблагодарить тебя. Хотел бы этого?  — Может быть, — подумав с минуту, коротко выдыхает Ханемия и тут же прижимается к твоим губам, сминая их в резком неосторожном поцелуе. Ты, поражённая таким напором, непроизвольно пытаешься отстраниться, но его пальцы тут же поднимаются к твоему подбородку, накрепко фиксируя его и тем самым слегка придавливая твой затылок к оконной раме. Ты упираешься руками в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но тот не поддаётся и только сильнее сокращает между вами расстояние. Чувствуешь между сомкнутых губ чужой язык. Блондин наклоняет голову и размашисто проходится им по сомкнутому ряду крепких зубов, а ты вдруг ловишь себя на мысли, что вовсе не хочешь создавать ему препятствие. Твои пальцы расслабляются, но тут же вновь сжимают воротник его комбинезона, но в этот раз вовсе не для того, чтобы оттолкнуть, нет. Ты с силой тянешь его на себя, пытаясь до минимума сократить расстояние между вами. Подбородок ноет от утреннего удара, но ты всё равно приоткрываешь рот, переплетая свой язык с его. Должно быть, это становится слегка неожиданно для юноши, потому что он слегка мешкает, и ты выгодно пользуешься этим — чертишь кончиком языка незримую линию вдоль его нижней губы, скользишь вверх по языку, нагло вторгаясь в его рот. Хочешь сразу же показать ему, что ты далеко не пай-девочка, если уж он этого ещё не понял из вашего короткого разговора, и начинаешь уверенно хозяйничать внутри: щекочешь нёбо, описываешь круги вокруг его не менее настырного языка, с лёгким звоном задеваешь его зубы шариком металлической штанги — пирсингом, о котором ты долго мечтала и который затем столько же проклинала во время заживления. Холодные пальцы ощутимо сжимают твоё горло, дышать становится труднее, и ты уже точно не знаешь, сколько это длится. Ты небрежно разрываешь поцелуй, отстраняешься, но между вашими языками всё равно остаётся хлипкая связь — вязкая ниточка слюны. Когда и она рвётся, парень наклоняется ниже и проводит языком вдоль влажного следа на твоём подбородке, явно нарываясь на продолжение, но ты отворачиваешься. Хотя, на самом деле, уже для себя решила, что сегодня позволишь ему куда большее.  — Я вообще-то пошутила, — притворно фыркаешь, демонстративно вытирая губы рукавом. Кадзутора проводит пальцем по своему подбородку и какое-то время смотрит на влажный след на коже, блестящий в лунном отсвете.  — Мне как-то похер, шутишь ты или нет.  — Знаешь, мне тоже, — подтягиваешь коленку к груди и отводишь её в сторону, скользнув носком вверх по его бедру до самого паха, и даже в полутьме замечаешь, как его мышцы напряглись под одеждой. Это вызывает у тебя заискивающую улыбочку. Слегка поднимаешь носок, затем опускаешь, поглаживая молнию костюма, надеясь, что попадаешь точно в намеченную цель. Ханемия судорожно выдыхает, это отнюдь не вздох разочарования. — Кажется, в том конце коридора я видела подсобку… *** Как только дверь подсобного помещения захлопывается за вами, вы вновь рьяно впиваетесь друг в друга с новой страстью и теперь уже полной самоотдачей. Ваши языку вовсю изучают друг друга, переплетаются, смешивая вязкую слюну. Кадзутора рывком хватает тебя за плечи и с силой толкает к стене. Ты пребольно ударяешься затылком, но не успеваешь даже шикнуть, как тебя настигает новый горячий буйный поцелуй, будоражащий всё изнутри. Юноша прижимается так сильно, будто пытаясь вдавить тебя в злополучную стену. Вам обоим уже хочется большего, и ты обвиваешь бёдрами его талию, прижимая парня ещё ближе, ведь, как оказалось, это пока ещё возможно, на что тот то ли от недовольства, то ли от удовольствия мычит в самые твои губы. В этом пылу перехватывает дыхание, срывает любые тормоза — тебя покидают все сомнения, и ты просто позволяешь себе отдаться моменту. В конце концов, в твоей жизни было не так много приятных моментов, когда бы хотелось выбросить всё из головы и наслаждаться. Шустрые руки Ханемии смыкаются на твои рёбрах, скользят вверх, сжимая и массирую девичьи припухлости, на что ты в ответ прихватываешь зубами его нижнюю губу и слегка посасываешь её. Тебе определённо это нравится. Молния твоего комбинезона с характерным звяком расстёгивается до самого конца, ты стягиваешь комбинезон с плеч, являя всё великолепие своего тела в эклектическом желтом свете единственной лампочки. Парень опускается вниз, опаляет горячим дыханием кожу живота, покрывшегося мурашками, дергает лямку лифчика и подворачивает чашечки, высвобождая из-под них твои груди с уже отвердевшими сосками. Ты окончательно скидываешь верхнюю часть комбинезона, заставляя её безвольно болтаться и, запустив пальцы в его волосы, прижимаешь его голову к себе, буквально вгрызаясь в его губы. Именно вгрызаясь — со стороны это наверняка выглядит так, словно вы удумали заживо сожрать друг друга, начав с языков. Глупо, неопытно, по-детски, будто пятиклассники, только что узнавшие, с чего починаются пестики да тычинки, но тебе это даже по нраву. Только здесь, в грязной подсобке исправительной школы, и сейчас, в позднее время отбоя, вы можете забыть о своих грехах и своём наказании и просто побыть теми, кто вы есть на самом деле, — обыкновенными подростками с бурлящим пубертатом и своими тараканами в головах. Каздутора сдавленно выдыхает, прижавшись к твоей шее. Ты опускаешь взгляд вниз и замечаешь в области его паха торчащий бугор возбуждения, неровной дугой оттопыривающий молнию. Парень слегка приспускает тебя и с тихим стоном толкается вперёд, имитируя фрикции. Твёрдый возбуждённый член упирается в твою промежность, отчего по животу тут же пробегается сладкая судорога, скручивающая внутренности в тугой волнующий узел. Блондин тяжело дышит и прищипывает губами кожу возле самой сонной артерии, явно намереваясь оставить там свою метку. Нежелательно, конечно. Чем потом прикрывать шею? Но ты сейчас не в состоянии думать о таких мелочах, как то, что будет, завтра. Волнует тебя лишь то, что будет с вами в ближайшее время, ведь предполагаемый сценарий обещает быть захватывающим и красочным. У тебя буквально перехватывает дух, когда мужские тонкие пальцы пробираются под ткань формы и хватают твои ягодицы, буквально вжимая своё возбуждение в тебя. Ты кусаешь губы от предвкушения и томительного ожидания, но тебе совершенно не нравятся новые ощущения внизу — они недостаточно острые, чувственные, близкие, ведь вас разделяет слишком много слоёв ткани. Оттолкнувшись от стены, становишься на ноги, нехотя разрывая ваши объятия, и толкаешь его в сторону стола, предварительно смахнув с него всё лишнее — кажется, что-то даже разбилось с характерным звоном стекла. Слегка тянешь вниз собачку, накрепко вцепившись пальцами в ворот, рывком разводишь ткань в стороны и, когда твоему взору открывается дивный вид на стройный подтянутый торс, начинаешь изучать рельефы мужского тела. Губами, конечно же. Начинаешь сверху: прикусываешь серёжку, слегка тем самым оттягиваешь мочку уха вниз, чувствуя, как во рту согревается металл и трётся о штангу, спускаешься по горячей коже шеи ниже и по груди, животу, по напряжённым кубикам пресса, оставляя мокрую дорожку слюны, затем, добравшись до самого интересного места, уже забываешь про всю свою прошлую деликатность — рывком стягиваешь вниз штаны вместе с бельём, попытавшись при этом как можно сильнее задеть пенис. Парень слегка шипит, будто от боли, но тут же одаривает тебя довольной ухмылкой. Ему нравится ход твоих мыслей, даже очень.  — Так значит, твой натуральный цвет — чёрный? — ловишь его шальной карий взгляд и усмехаешься в ответ. — Или ты даже здесь красишь?  — Ты, правда, хочешь спрашивать меня о чём-то сейчас? — он окончательно сбрасывает с себя одежду и усаживается прямо на стол, демонстративно подтянув одно колено к груди, что является явным призывом к действию. Ты больше не тратишь время впустую и вместо ненужного ответа на явно риторический вопрос опускаешься перед ним на корточки, ловя его внимательный изучающий взгляд. Холодной ладошкой обхватываешь возбуждённый член, отчего юноша вздрагивает, и надавливаешь большим пальцем на головку, растирая выделившуюся смазку. Желваки блондина заметно напрягаются, когда начинаешь двигать пальцем быстрее, отодвигаешь крайнюю плоть, подключаешь к работе остальные пальцы, всё легче и быстрее скользящие при каждом движении и при этом всё сильнее сжимающие, умело надрачивая. Тебя вполне устраивает его сдержанная реакция, это только подначивает тебя. Ты осторожно, почти нежно целуешь самый кончик, во всех смыслах играя на его нервах. Первый стон ты выбиваешь из Ханемии, когда, пару раз проведя кончиком языка сверху вниз и обратно, наконец обхватываешь губами пульсирующий орган, полноправно завладевая им, и начинаешь действовать. Эта реакция тебе нравится куда больше, и ты даже в таком положении не сдерживаешь ухмылочку, уже чувствуя, как срываешь оковы его самоконтроля. И свои, кстати говоря, тоже. Ты ласкаешь его неторопливо и медленно, упорно пытаясь довести парня до исступления и самую малость помучить, раззадорить, спровоцировать. Твой шаловливый язычок ловко выписывает спирали, пока ты, не взирая на осточертевшую боль в нижней челюсти, совершаешь глубокие и плавные движения, принимая практически до основания, но при этом не раскрывая за раз все свои таланты. Слегка отстранившись, дуешь на гладкую влажную головку и слышишь сверху недовольный рык. Возбуждение накрывает с головой, и тебе уже самой становится трудно сдерживаться. Смоченная слюной возбуждённая плоть скользит по твоей щеке, пока ты выводишь язычком витиеватые узоры по вздувшимся переплетениям синеватых венок, в которых ощущается пульсация отбирающего чечётку сердца, по очереди облизываешь яички, несильно зажимая нежную кожу мошонки между зубов, и продолжаешь слушать над собой сдавленное прерывающееся дыхание. В то же время свободная ладонь скользит вниз по твоему мерно вздымающемуся животу к уже насквозь промокшим трусикам, и ты, нетерпеливо отодвинув ткань, начинаешь попутно ласкать себя, поглаживая подрагивающими пальцами влажные складочки, но при этом стараясь не довести себя до срыва раньше времени, поэтому твои движения довольно сдержаны. Чего не скажешь о Кадзуторе. Он сильнее разводит в стороны бёрда, пропуская тебя дальше, запрокидывает назад голову и, теряя над собой контроль, громко стонет, кажется, уже и не заморачиваясь о том, что вас всё ещё могут услышать. Ты отчего-то чувствуешь себя победительницей и в то же время проигравшей, потому что до сего момента играешь только в одни ворота. Хочется уже чего-то большего, но ты терпелива, старательно оттягиваешь лучший момент, ведь отлично знаешь, что чем дольше ждёшь, тем слаще кажется итог. А Ханемия оказался на удивление чувствительным, и ты решаешь вовсю этим воспользоваться. Вновь поднимаешься к головке, просовывая её глубоко в рот, прижимая налитый кровью пенис к нёбо и надавливая на него снизу металлическим шариком штанги, которым начинаешь массировать, не забывая при этом поддевать крайнюю плоть и особенно сильно проезжаться по чувствительной головке. Кадзутора, кажется, уже готов на стенку лезть. Он запускает пятерню в твои волосы на затылке и до боли сжимает, не особо заботясь о том, понравится ли тебе это. Ты в ответ на это недовольно стискиваешь в оковы пальцев самое основание его члена. Очень жаль, а ведь ты уже была готова дать ему кончить…  — Вот блядь… — хрипло выдыхает парень, размазывая по твоим губам вязкую слюну. Ты невинно хлопаешь ресницами, будто по простоте душевной ничего не понимаешь. На тебя хищно смотрят задурманенные от злости карие глаза, и ты уже нутром чувствуешь, что за этим что-то, да и последует. Парень сползает к тебе на пол, всё продолжая накручивать на пальцы твои волосы, тебе больно, но ты не подаёшь виду и только, гордо выпрямив спину, хватаешь его другую ладонь, подтягивая её к своему лону, надеясь, что у него не очень туго с намёками. К счастью, нет. Пальцы блондина едва ли не впиваются в твою промежность, резко проникая внутрь и грубо сжимая ставший особо чувствительный клитор. Ты даже вскрикиваешь. Кадзутора, внимательно наблюдая за выражением твоего лица, с садистской улыбкой неосторожно разводит пальцы, нещадно растягивая вход во влагалище и с силой давя на чувствительную точку так, что у тебя даже возникает мысль напомнить, что ты живой человек, а не кусок глины на уроке рукоделия. Но не делаешь этого: во-первых, это вряд ли повлияет на возбуждённого и вошедшего во вкус парня, а во-вторых — ты не хочешь, чтобы это прекращалось. Когда его пальцы начинают двигаться быстрее и массировать тебя уже изнутри, ты, поддавшись моменту, хватаешься за его скользкие от пота плечи и откидываешься слегка назад, с превеликим трудом сдерживая в груди крик. Впервые за столько времени ты чувствуешь себя по-настоящему свободной, пусть и по-прежнему находишься в подсобке исправительной школы для малолетних преступников. Почему-то тебе кажется, что твой партнёр чувствует то же самое, поэтому так и бесится, стараясь насладиться вашим, только вашим кратким мигом. Кажется, теперь ты точно понимаешь, по какой причине решила вдруг отдаться незнакомому парню, хотя это и совсем не в твоём стиле. Неожиданно твои волосы отпускают, и они безвольно рассыпаются по вспотевшей спине. Ухватив тебя за талию, Ханемия прижимает тебя ближе к себе и вновь впивается губами в многострадальную шею, где уже проступили бордовые следы свежих засосов. Тебе это кажется почти милым. Блондин скользит руками вверх и рывком дёргает застёжку лифчика, который какого-то чёрта всё ещё на тебе. Ты, уже дрожа всем телом от предвкушения и возбуждения, приподнимаешься и наконец стягиваешь с себя всё лишнее, подаешься вперёд, натыкаясь на его пульсирующий от напряжения член. Парень шумно выдыхает тебе на ухо. Проезжаешься промежностью по его головке, обильно делясь смазкой, и слегка насаживаешься, но неглубоко. Кадзутора идёт на ответный шаг и толкается навстречу бёдрами, но ты отстраняешься и скользишь к основанию пениса, прижимая его тем самым к напряжённым кубикам живота и самодовольно ухмыляясь. Он на это утробно рычит, с силой сжимая твою талию. Ну, всё, конец. Игры в догонялки уместны только тогда, когда вам обоим по три года и вы носитесь, как угорелые, по детской площадке, но не когда вам обоим уже хочется до такой степени, что сдерживать это дикое необузданное желание становится уже невозможным и мучительным. Кадзутора окончательно берёт контроль ситуации (буквально) в свои руки: приподнимает тебя, и уже в следующую секунду, не успела ты и пикнуть, как оказываешься стоящей на четвереньках на прохладном бетонном полу. Ты уже оборачиваешься, чтобы законно начать протест, как тяжёлая ладонь опускается на твой позвоночник и с силой давит вниз, буквально прижимая тебя грудью к полу. Удивительно, но и этот малоприятный жест, и предшествующие грубые ласки оказали на тебя необычайное воздействие, и, ты сама того не сразу заметив, только сильнее оттопыриваешь зад, впервые искренне радуясь тому, что долгое время в школе посещала физкультурный клуб, где, собственно, и научилась драться, и (опять же буквально) напарываясь на продолжение, которое, впрочем, не заставило себя ждать. Ханемия входит резко, одним движением и сразу на всю длину, а ты принимаешь его в себя, тепло, влажно, как и должно быть. Громкий стон так и рвётся из твоего горла, но ты вынужденно забиваешь его обратно, зажав рот ладонью. От осознания того, что вас легко могут застукать, сердце бешено колотится, а нервы накаляются до предела, особо остро воспринимая происходящее. Не дав тебе успокоиться, парень начинает двигаться, грубо и резко, будто вбиваясь ещё глубже. Острая боль граничит с будоражащим экстазом, чередуется и перемешивается с ним. Ты уже не можешь думать ни о чём другом, кроме как о своих ощущениях, так и бурлящих горячей пульсацией внизу живота. Неожиданно понимаешь, что никогда ещё в жизни тебе не было так хорошо, как сейчас. Пусть это «сейчас» и происходит в какой-то замызганной каморке с незнакомым парнем, пусть и трахающимся довольно неплохо. На твой сугубо субъективный взгляд — великолепно. Чужие руки сильнее сжимаются на твоих лопатках до негромкого хруста, и ты очень надеешься, что хрустнуло не у тебя. В коленях и локтях жжет и саднит от трения о твёрдый бетон. Кадзутора сдавленно рычит при каждом толчке, (и вновь буквально) вбивая тебя в пол. Неожиданно его ладони падают на твои, и теперь уже ты чувствуешь его дыхание у самого своего уха. С трудом поворачиваешь голову и встречаешься с его губами, целуя грязно, пошло, страстно, а он так же активно отвечает тебе. Ваш общий темп постепенно ускоряется, и ты не знаешь, куда уже девать стоны, поэтому, безвольно всхлипнув, прикусываешь измученное наручниками запястье, резко выдернув его из-под пальцев партнёра. Напряжённый пресс ритмично скользит по твоим ягодицам, ваши тела соединяются и разъединяются с пошлым хлюпаньем. Неожиданно руки Ханемии поднимаются к самой твоей груди, тянут вверх и назад, и ты послушно поднимаешься, ухватившись дрожащими руками за ножку пресловутого стола, в то время как мужские пальцы с силой сжимают твои мягкие припухлости, массажными движениями потирая взбухшие соски. В глазах едва ли не темнеет от удовольствия, и тебе кажется, что прямо сейчас достигнешь своего предела. Ты ошибаешься. Предел наступит чуть позже. Ты недовольно ухаешь, когда одна рука отпускает твою грудь, напоследок дёрнув припухший от всех махинаций сосок, и соскальзывает вниз к упругому бедру, а затем неторопливо оглаживает округлые ягодицы. Ты не сразу понимаешь его намерение, и, когда до тебя доходит, заводишь назад руку и в возмущении смыкаешь пальцы на его подбородке, но парень истолковывает этот жест иначе и в ответ лишь слегка прикусывает один твой пальчик, пройдясь кончиком языка по подушечке. Ты со всей силы поджимаешь челюсть, когда его пальцы легко раздвигают ягодицы и соскальзывают вниз, круговыми движениями оглаживая твой анус. А когда большой палец, нагло и без спроса, проникает внутрь сразу на обе фаланги, ты больше не сдерживаешься и громко взвизгиваешь, сама не зная, от возмущения ли это, но твой рот тут же зажимают. Всё твоё тело бьёт мелкой дрожью, отчего ты до побеления костяшек впиваешься в стол, ища опору. Долгожданный сладостный оргазм сотрясает тебя изнутри, распространяясь волнующим жаром и негой по всему телу. Тебе теперь хочется просто расслабиться и устало откинуться на мягкие подушки, но тут ты жестко возвращаешься в реальность, когда Кадзутора резко хватает зубами кожу твоего плеча, пряча в укусе громкий стон. И тоже замирает, переводя наконец дыхание.  — Ахуеть… — коротко комментирует он, приваливаясь голой спиной к ножке стола и убирая с лица взмокшую от пота чёлку. Ты, тоже еле дыша и приходя в себя после оргазма, с трудом поднимаешься на ватные ноги и находишь свой комбинезон, из кармана которого выуживаешь пачку папирос и незаменимую зажигалку. Но закурить вы решаете только позже — после того, как ваш пульс приходит в относительную норму. А сейчас же ты неловко опускаешься у другой ножки и, отыскав на полу какую-то губку, протираешь свои бёдра от стекающей по ним смесью твоей собственной смазки и спермы (вот-то будет сюрприз уборщикам), теперь больше всего на свете мечтая о тёплой ванне и мягкой постели, где можно всласть выспаться. Но тут же с грустью осознаёшь, что это всё тебе не светит ещё долго. Мучительно долго. От этой мысли хочется выть — причём, вовсе не из-за треклятой ванны с пенкой и душистыми маслами и удобной кровати. Неожиданно ловишь себя на мысли, что до ужаса благодарна Кадзуторе за этот вечер. Даже уже приоткрываешь рот, чтобы, поддавшись моменту, сказать ему об этом, как тебя опережают:  — Знаешь, о чём я думал всё это время? — спрашивает Ханемия.  — Интересненько, и о чём же таком ты думал, пока имел меня? — ты бы могла произнести это с сарказмом, но тебе на это не хватило ни сил, ни желания. — Надеюсь, обо мне?  — Можно и так сказать, — блондин поворачивается к тебе и слегка улыбается, и улыбка эта кажется какой-то ненормальной. — Я всё думал о твоих словах. «С чего бы это мы должны прощать тех, кто отнял у нас по несколько лет жизни?» Но с чего, собственно, мы должны терять эти несколько лет? Что, если можно слегка ускорить этот процесс?  — Побег? — удивляешься ты, не понимая, шутит он, или говорит на полном серьёзе. Он уже не улыбается, только прожигает тебя насквозь своим карим взглядом, который за сегодняшний день успел уже тебе полюбиться. — Даже не знаю… А у нас получится?..  — Из карцеров мы как-то вышли, — пожимает он плечами и мечтательно запрокидывает голову вверх, будто выискивая ответ на сером потолке с единственной лампочкой. — Ты, кажется, сказала, что хочешь создать банду. Мне кажется, это хорошая идея. Сбежим и создадим лучшую в Токио, и потом будем делать всё, что только захотим. — Ханемия отчего-то усмехается самому себе, но ты вновь воздерживаешься от вопросов, хотя желание задать их заметно возросло с предыдущего раза. — Просто мысли вслух. Надоело сидеть в этой клетке, нужно уже что-то с этим делать. Хочешь со мной? Ты даже вздрагиваешь. Такое чувство, будто он прочитал твои мысли и озвучил их. Ты придвигаешься к нему ближе и, заключив его лицо в плен своих ладоней, заглядываешь в глаза, где в отсвете лампочки пляшут искорки загоревшейся идеи, которая, возможно, раз и навсегда изменит ваши жизни. Если ты согласишься, конечно. А ты согласишься. Коварно улыбнувшись ты сокращаешь расстояние между вашими губами и вновь целуешь его, но в этот раз бережно, нежно. Кадзутора прикрывает глаза и осторожно отвечает тебе. Это тебя удивляет. Особенно после того безумия, что только что творилось между вами здесь. Но ты до конца не уверена, воспринял ли он это как очевидное согласие, и поэтому слегка отстраняешься, прошептав в самые его губы:  — Думаю, это отличная идея. Сделаем это вместе.