Remember

      Я направлялся в сторону чердака — последнего этажа в здании. Там лежало всё то, что очень давно не использовалось по причине ненадобности. В большинстве всё пространство было забито картинами, которым не нашлось места, постаментами, художественными принадлежностями, книгами, кипами всевозможных тканей, установками для натюрмортов — искусственные цветы, фрукты, кувшины и драпировки. В общем, всей утварью творческой личности, которая, видимо, ушла со своего пьедестала почёта, поняв, что на художестве так далеко не уедешь, и забросила все то, на что долго копила. При входе туда меня встретило пылевое облако, такое плотное, что моя рубашка из белой превратилась в серую, а в рот словно наложили пуд песка. В противоположной стене было прорублено окно, через которое просачивался свет Луны или Солнца — единственного источника освещения. Комнатушка, серая и вонючая от пыли, покрылась паутиной, которую так любезно свил своими длинными лапками паук, проживающий в дырке между галтелями, он, обычно, не рад появлению гостей в своей лачуге и предпочитает скрыться от чужих глаз и полакомиться мухой, которую поймал совсем недавно. Он, наверное, единственное живое существо, которое выбрало себе такое грязное, захламленное место, куда даже ногу не просунуть, чтобы сделать шаг, приходиться разгребать всё, держась за замаравшийся в масляных красках мольберт и облокачиваться на жирные столешницы. Я не явился сюда, если бы мне понадобились краски и кисти. Открыв антресоль, которая явно скрипела не от прекрасной жизни, я выудил небольшой портфель с инструментами и тюбики краской, от которых так и веяло знакомым всем запашком старины, по которому сразу давалось понять, что этой вещи не один и не два дня. Вернувшись таким же витиеватым путем к двери, я спускался по лестнице, уже замечая испачканные рукава пальто и такие же туфли, хотя им досталось как никому другому. В гостинной меня встречает прекрасная картина из шикарной ели, уже до конца украшенной шарами и гирляндами, мягких диванов с кучей игрушек по всему периметру комнаты, шелковых бантов на стенах, иллюминации, и этого нежного вяжущего аромата. Только звезд не хватало. Для этого я и уселся на пол, вырисовывая на стене звезды разных размеров и форм, их получилось около десяти, но здесь и заключается магия. Я прикладываю руку, чтобы дать им светиться, а потом резко махаю рукой вдоль всей комнаты: они размножились и полетели по черным стенам. Каждая из них заняла своё место, каждая из них кидала лучик. Получилось почти реальная галактика, они даже двигалась сами по себе и покачивались. Всё было готово, чтобы отметить завтрашнее Рождество.       Утро перекатило за день, уже половина. Солнце неприлично ярко светило, что немножко меня подбадривало. По неизвестной мне причине мне хотелось возбужденно хвататься руками за всё, что попадётся, и пританцовывать в тёмных коридорах, наполненными пунцовой дымкой. То ли всё дело в предшествующем празднике, то ли от горячки. Но порыв было трудно остановить поэтому я чуть не летал на лестницах и не кружился, как в стремительном вальсе, сминая лакированными туфлями ковры. В голову теплым потоком заплыли мысли о прошлом: о балах, развлечениях, азартных играх. Особенно помнится игра в сердцееда: ни одна женщина не могла устоять передо мной и с трепетом в груди бросалась ко мне в руки, надеясь на чистую любовь. А потом всё заканчивалось постелью. В прошлом я не отдавал отчёта своим действиям, я прожигал свое время как мог. То здесь, то там, и уже насытился. Это приелось, и это меня огорчало, ведь всё, на что я был способен — развлекаться. Никаких чувств или симпатии, просто нонсенс для меня. Если бы мне сказали, что кого-то полюблю, и этот кто-то доказывал мне на серьёзных щах, то я умер бы со смеху. Я живу дольше всех существ на этой планете, и не раз видел счастливые пары, прогуливающиеся по проспекту или воркующих, как голуби, на скамейке в парке. Я видел и презирал, а потом и сам захотел. Да, я сначала убеждал себя, что мне это не нужно, что это мелкая прихоть. Но правда всегда всплывает, как листья на воде, сколько ни топи. В моей жизни не было того, чем бы стоило дорожить: деньги — на один раз, слава — о ней забудут. И мне хотелось иметь кого -то, кто стал бы для меня всем. Только прослыл я распоследним негодяем, а с такими даже черт не водится. Так и жил я мечтой, что кто-то подарит мне то самое чудо, ночами слыша, как в груди что-то бьётся. Оказалось, это сердце. И моё желание наконец-то исполнилось. Но даже когда ты появился в моей жизни, хотел отрицать, ведь монстр не может полюбить.       Протанцевал я до самых дверей наших покоев. Мягкий стук в дверь — захожу, чтобы увидеть твоё улыбающееся личико в желтых лучах. С приятных хрустом одеяла я лёг на кровать и крепко чмокнул в щеку, и стал наблюдать, как твоя голова утыкается в моё плечо, а руки ложатся на мою грудь. Удивленный таким поведением, я стал шептать тебе на ушко.       — Что-то ты сегодня такой веселый. В чем дело?       — Сам не знаю. Мне сегодня как-то необычайно легко, словно боль отошла, — я выпучил глаза и удивленно качнул головой.       — Неужто! — не скрывая улыбки, зацеловывал тебе лоб — правда? — ты кивнул. На душе у меня отлегло, зная, что тебе сегодня хорошо. Где-то внутри меня не угасала надежда. Меня переполняло эмоциями, как собаку, которая встретила на пороге дома своего хозяина и чуть лужу не сделала. Взяв твои ладони, я начал звонко их целовать, оставлять розовые следы на пальчиках. Видимо, я был не в своем уме, так как чуть ли не навалился на тебя, чтобы крепко сжать в объятиях. С тёплой изнутри грудью, широко улыбаюсь, показывая на твоё обозрение свои изумрудные клыки. Ты совсем стеснительно склонил мою голову к своим губам, чтобы оставить поцелуй на темном веке и снять с меня мой излюбленный цилиндр. Мгновенно пряди чёрных волос упали на шею, но большая часть из них была зачесана назад, оставляя тонкие короткие. Тонкий хвостик из волос затылка лежал на правом плече. И я утробно рычу, пока пальцы проходятся по голове, разносят мурашки по коже и почесывают, от чего мои глаза закатываются кверху. От затылка до самой макушки бежит мягкая нить тепла, которая разливается по телу и вынуждает меня закидывать голову в подушки. И в знак благодарности запускаю в твои волосы пальцы, чтобы так же поласкать. Мы могли так провести весь день, уделяя время плотским ощущениям, но, видимо, у тебя другие планы, если ты захотел отстраниться и принять сидячее положение, глубоко вздохнув.       — Почитай мне что-нибудь. — аккуратно попросил ты, смотря на меня смущенно.       Я слез с кровати и подошёл к большому книжному шкафу, который был в половину стены комнаты ввысь и в сторону. На тёмных полках стояли,как солдатики, книги всех цветов и размеров, разнообразные по содержанию. Когда-то я коллекционировал их, это был период времени, когда мне хотелось отвлечься от всего и заняться чём-то полезным, но книги не слишком перетягивали на меня своё внимание, многие так и остались непрочитанными, какие-то — на половину, а на каких-то собиралась пыль. Самые интересные находились на верхушке шкафа, я перечитывал их несколько раз. И сегодня я достал одну из моих любимых — сборник стихотворных сочинений французских писателей. Там же я нашёл и свои старомодные круглые очки, с серебряной оправой. Сменив монокль на них, аккуратно спустился по стремянке и элегантно повернулся к тебе, давая увидеть второй, чуть желтоватого оттенка, чем обычно видимый, глаз и постукивая по обложке пальцами.       — Подойдёт? — спросил я, наклонив голову к левому плечу. Тебя явно не смущала разница цвета моих глаз, так как сразу же кивнул, приглашая меня лечь. Снимаю пальто и туфли, подсаживаюсь к тебе и открываю первую страницу. Ты прижимаешься ко мне и вкладываешь голову на моё плечо, я начанию читать. Стихотворения были небольшими, но несли в себе глубокий смысл, который не сразу можно понять. Темп я выбрал размеренный и выразительный, чтобы передать всю палитру эмоций этих произведений. Было очень много французских слов, которые произносились с ноткой шалости или усталостью. Пока я читал, ты успел закинуть на меня ноги и обнять за спину. Шла десятая, пятнадцатая страница, глаза начинали зудеть, буквы плясали на строчках, я заметил, как ты редко и медленно моргал, на несколько мгновений задерживаясь и снова открывая глаза, ты был явно утомлен. Закончив, я убрал книгу на тумбочку, лег рядом с тобой и укутал нас одеялом. Потом пододвинулся и с улыбкой и необычайной нежностью шепнул:       — Je t'aime — поцеловав твоё тёплое ухо сквозь русые волосы, я начал засыпать, ощущая твое дыхание у себя на носу.       На часах пробило три, я проснулся где-то полчаса назад. Дневной оранжевый свет наполнял спальню, тишина стояла могильная. Я всё ещё лежал в постели, смотря на тебя. Мне не хотелось уходить, хотя были поводы, но мне так хорошо с тобой. Я чувствую себя нужным, любимым. И как я жил без этого раньше? Быть для кого-то всем — прекрасное ощущение. Всё сходится, как кусочки мозайки, и душа цветёт, как черёмуха. И всё из-за тебя, солнышко. Мне не устоять перед тобой, и каждый раз я теряюсь в чувствах. Как легка стала моя голова, когда услышал, что тебе не больно. Это прозвучало как праздник для меня, дало маленькой надежде зажечься. И ты спишь, пока проходит время, пока я все-таки удосужился встать с кровати, подложив тебе в руки подушку, я скрылся за дверью, беря путь в собственный кабинет.       Как я ожидал, всё покрылось тонким слоем пыли, бумаги, оставленные на столе, так и не были дописаны. Стряхнув с документа грязь, я прочитал то, что было написано: тот самый незаконченный контракт. Перо в руке, и на бумаге оставлены последние строчки, место для подписи. Ладонь привычно потянулась к телефону, но, обнаружив пустоту, я понял, что маленькое создание валяется в гостинной, разбитое и разваленное. Тогда пришлось открыть пространственный портал, откуда уже виднелась рука заказчика, поставившая свою подпись. Договор заключён, душа принадлежит мне. Мимолетная радость проскочила в моём сердце, и так же стремительно исчезла. Нужно было приводить в порядок рабочее место. Тем более праздник негоже встречать в пыли. Из дымки появляется тряпка, ведерко с водой. Убрав всё, что лежало на столе, я протирал по всей поверхности, стоя на коленях. Ноги напрягались под весом и болели, вода охлаждалась, пальцы темнели. С окном дела обстояли чуть сложнее, приходилось то спускаться, то подниматься, чтобы ополоснуть тряпку. Спина ныла, а вымыто даже меньше половины. Полки с бутылками, сундучками и прочей мелкой утвари сначала нужно освободить, потом каждую фигурку нужно вытереть и поставить на место, а шкафы тянулись до конца кабинета, к самым дверям. Устало простонав, я ставил на пол содержимое нижних полок: тут и книги, украшения, перья, статуэтки — всякий сброд. Так не хотелось, что руки с отвращением погружали тряпку в воду. Как на автопилоте, я убирал, вытирал и ставил. Приевшиеся движения было почти не остановить, если бы из рук не выпало позолоченное яблоко. В груди сдавило, как тисками, я помчался в спальню, снося ведро ногами. Слышу приступы сильнейшего кашля. Голова гудит, колит в затылке. Чуть ли не сношу дверь с петель: ты свалился с кровати и захлебывался кровью. На полу рассыпаны конфеты. Стремительно хватаю тебя и ставлю на колени, чтобы откашлять слюну. Ты хватаешься за горло и пытаешься вдохнуть воздуха, хоть сколько-нибудь, безуспешно. Как только громко поперхнулся воздухом, с выпученными глазами упал на кровать, в это время я вытирал простыней с носа и губ кровь. Трясущимися руками усаживаю тебя к себе на бёдра и привожу в сознание.       — Флег! Флег! Проснись же ты! — из глаз брызнули слезы. Ты громко и хрипло дышал, слышно, как воздух летит сквозь дыры в теле. Ухватился за меня и со всей силы прижался.       — Блэк…, — ты окликнул меня.       — Всё хорошо! Всё-всё-всё! Всё прошло,всё прошло…— слёзно вторил я, отодвигая приди с твоего лица, — всё в порядке… давай, пойдем…       — Я… не могу…прости…       — Ты же не умрешь? Скажи! — я перешёл на крик.       — Блэк… Моё время на исходе, — ты снова закашлял, — … я знал, что… этот момент наступит… почему тогда мне стало легче? — с хрипами и передышками говорил ты, смотря на меня, — всего двадцать с небольшим, а уже ухожу…, — так спокойно и тихо, я плачу, надрываюсь, — но я ни о чем… не жалею, в моей жизни был смысл, — твоя рука через силу легла на мою мокрую щеку, — ты. Хоть кого-то я сделал счастливым…Прости меня, если чем-то обидел.       — И ты меня прости!..., — еле-еле проскулил я. Голова склонилась к груди и не поднималась, мокрые глаза смотрели на тебя. Я не выдержал и разразился истерикой, не пряча крики боли. Прижимая твое тело к своему, я чуть ли пополам не согнулся. А ты лежишь и детскими глазками смотришь на мою опухшую физиономию.       — Блэк, не плачь, — прошептал мне в грудь, — всё пройдёт…       Придя в себя, я кое-как вытер слезы, будучи всё ещё на грани того, чтобы заплакать. Сделав первый вдох через рот, подавился слюной, притягивал твою голову к своей. Я хочу, чтобы на твоём лице сияла слабая улыбка. Закрываю глаза, из горла вылетают первые строки: "Моя любовь, спою тебе верлибр, Чтоб ты так сладко здесь заснул. Смотрю в твои я очи и краснею, словно от мороза, Касаюсь губ твоих, и окрылен я наслаждением невесомым. Дух замирает, всё пылает и кипит в объятиях твоих. Ты занял Афродиты ложе. И буду я твердить и вторить, как убитый, Как вьются твою кудри и дергается носик, Как бровки тонкие поблескивают в Солнце, Как стан изящный кутается в шёлке, Как твоя грудь вздымается, как сердце бьется за меня… Да всё! Всё, что есть в тебе — люблю! Люблю твой жертвенный я взгляд, Люблю добро твое и душеньку простую, Люблю, когда ночами чувствам отдавался. Люблю, ведь ты рассеял мои чары, Дал монстру силы полюбить. Ты ангел, сшедший мне с небес, Посланник Божий, что с верного пути сошёл, Ступил на грешную ты землю, Держа меня за плечи, прошептал мне: “Хоть и в аду, но в счастии лишь с тобой". И ввысь взлетели, как на крыльях, Кружились в танце дни и ночи напролёт. И поцелуй тот был горячий, нужный, Я — бес, ты — свет, так дай познать тепло. "       — Очень красиво…, — ты улыбнулся, — я ухожу счастливым, — я начал нервно и быстро шарить в кармане пальто, проклиная себя, что не могу найти подарок. И всё… в голове слышен лишь пульс и твои слова.       — Блэк, не бойся… любить. Будь… счастлив.       Всё кануло в забвение. Твои глаза навеки закрылись, дыхание прекратилось. Ты выдал свой последний вздох. Я не успел произнести главные слова. Сегодня, шестого января, в семнадцать часов пятнадцать минут, холодным вечером, мой, всего без нескольких минут, супруг скончался от чахотки на моих руках в моих же покоях, не дожив до Рождества меньше суток. Плющ обронил свой последний листок.

***

      Шла вторая неделя, как тебя не стало. Я опять проснулся с чувством пустоты. Заставив себя покинуть постель, я, с больной головой, ковылял до дверей, сшибая с громким звоном пустые бутылки из-под выпивки. После твоей смерти я не находил себе места, потом вспомнил, как люди отвлекались от горя со спиртным в руках. В ход шло всё, что можно было выпить, я жрал, как самая настоящая свинья: от водки до ядов. Давился и плакал. Меня нельзя было увидеть в нормальном состоянии, я шатался по коридорам, мог уснуть в середине пути. Становилось легче, но боль возвращалась. Наконец-то выйдя в коридор я поплел на улицу, в одних брюках и грязной рубашке, на голове болтался цилиндр. Каждый день я приходил на твою могилу, возлагал цветы перед маленьким надгробием. И сегодня не исключение, я принёс маргаритки, такие же нежные, как твои ручки. Сил стоять не было, я упал на колени в снег, облокотился на холодную плиту и начал плакать. Что мне теперь делать? От моей прежней жизни не осталось и следа, только воспоминания о тебе. Как ты там на небесах? Надеюсь, что с тобой всё хорошо… Я скучаю по тебе. Ты снишься мне каждую ночь, и я просыпаюсь,как от горячки, чтобы прошарить пустую кровать снова и снова. Я не смог отпустить боль, она поглотила меня, я стал её рабом. Ты сказал мне любить, но как? Ты дал мне силы идти дальше, но их забрала печаль. Любить другого...измена! Вряд ли в моём городке снова взойдет солнце. Прохожие, завернутые в тулупы, косо смотрели на существо с серой коже, что сидело от утра до вечера у могилы и проливало слезы, не зная, что это был монстр, который полюбил человека в первый и последний раз.