Ледники реки Ло

      Женщина была глубоко беременна и, судя по всему, нездорова.       Янка на деле экспертом в области чужого здоровья не была, но крайне замученный вид женщины в паре со вздувшимися черными венами на руках и ногах как бы намекали, если не говорили прямо, — дело дрянь.       Ветхая, какая-то доисторическая лачужка, стоявшая на берегу быстрой реки, не имела ни какой-либо печки, ни плотных стен. Ветер продувал ее со всех сторон, угрожающе скрипя изъеденным временем и сыростью деревом. На взгляд Янки, место для остановки в таком деликатном положении было, мягко говоря, неподходящим. Но женщину это, казалось, не волновало. Отыскав в одном из углов лачуги деревянный, вроде как целый таз, она, с трудом переставляя ноги, направилась к воде.       Была, судя по пожухлой траве, прибитой инеем, поздняя осень. Быстрая река явно не могла порадовать теплой водой, но это, казалось, совсем не смущало беременную. Женщина целенаправленно двигалась к берегу и, присев у самого края, придерживая одной рукой объемный живот, зачерпнула другой полный таз воды и с трудом выволокла его на берег, вымочив рукава своего странного многослойного халата.       — Стой, дура! — Янка метнулась к этой сумасшедшей, пытаясь ударить ее по рукам, не давая поднять таз с водой, но, увы, ничего не добилась, пролетев сквозь нее, лишь каким-то неведомым способом выбив из волос заколку. Та упала на землю, и длинные волосы растеклись черной волной почти до самой земли.       Женщина тут же настороженно замерла, но спустя какое-то время расслабилась и сделала несколько шагов, удерживая тяжелый деревянный таз. Внезапно она резко побледнела и вздрогнула.       «Приплыли…» — отчаянно подумала Янка и беспомощно посмотрела на женщину, чье лицо еще несколько секунд назад выражало растерянность, но тут же сменило настрой на мрачную решимость.       Таз она дотащила до хижины быстро. Тяжело ступая, стянула с себя верхний халат, после чего начала полностью раздеваться, игнорируя холод. Частично укрывшись волосами, она уселась в углу хижины прямо на землю, так как пола в этом сарае и не было, расстелив под собой одну из нижних одежд. Подтянув к себе таз, она опустила в воду руку и зажмурилась, что-то делая. Спустя какое-то время от таза вверх начал подниматься пар.       — Так ты магичка! — Янка восторженно присвистнула и тут же замолкла, увидев, как черные вздувшиеся вены, которые, как оказалось, были и на груди, поползли по шее к голове. Женщина мигом посерела и стала еще болезненнее, чем была.       Привалившись спиной к стене лачуги, она закрыла глаза в изнеможении, а потом, рвано выдохнув, нахмурилась. Под ней растеклось влажное пятно, и стало совсем не до смеха и восторгов. Воды отошли.       Янка ничем не могла помочь. Она беспокойно металась по хижине, иногда срываясь на подбадривающие речи, вплоть до дурацкого «Терпи, ты же мужик!», каждый раз вздрагивая, заслышав всхлипы и стоны сквозь стиснутые зубы со стороны внезапной знакомой. Отчаянная женщина, несмотря на явную боль, холод и общую не самую лучшую ситуацию, упорно превозмогала.       В некоторых моментах Янка пыталась сбежать, но дальше хижины ступить не могла. Ее что-то удерживало здесь, рядом с этой несчастной женщиной. Когда раздался детский плач, Янка выдохнула и поспешно отвернулась от окровавленного младенца. Женщина же, уверенным движением достав откуда-то ножик, судя по звукам, перерезала пуповину и, заворковав что-то на непонятном языке, принялась обтирать младенца заранее приготовленной тряпкой из своих одежд.       Янка с интересом и опаской решила заглянуть в этот пищащий кулек и даже умилилась, судя по всему, родился мальчишка. На удивление вполне себе здоровый.       — Ты молодец! — ободряюще кивнула Янка женщине и замерла, бросив на нее взгляд. С шеи линии-вены начали переходить на лицо, уже оплетя часть щеки с одной стороны. Сомневаться в том, что это плохо, не приходилось.       Отвлекшись от раздумий о том, что бы это могло быть, Янка не сразу заметила, что что-то не так. А как заметила, так сразу едва не впала в панику.       Судя по всему, детей было двое!       Спустя очередной тараканий забег по местности и не такое уж продолжительное страдание женщины на свет появился еще один ребенок. Девочка. И она не дышала. Привыкшая в основном к решительному, несмотря ни на что, выражению лица женщины, Янка даже растерялась от ее гримасы боли. И поспешила метнуться к ребенку, судорожно пытаясь вспомнить хоть что-то про спасение младенцев.       Призрачные руки потянулись к ребенку, а когда коснулись, девочка неожиданно вздрогнула и слабо закричала. По сравнению с братом она явно была меньше и слабее. Янка, выдохнув от облегчения, всплеснула руками, мысленно хваля себя, не зная, в принципе, за что именно, в промежутках между похвалой читая «Отче наш», благодаря небеса. И пусть она знала всего три первых строчки молитвы, но молилась искренне, от всей души.       Женщина же буквально вцепилась в слабое тельце дочери, что-то горячо шепча, целуя крохотную темноволосую головку младенца. Омыв и завернув ее в одежду на манер брата, она прижала их обоих к себе, с осторожной, безграничной нежностью делясь своим теплом и, судя по всему, последними крохами жизни. Черные вены разбегались по коже. Они вообще были везде, но только не на опавшем ныне животе. Хотя именно сейчас, когда дети покинули тело матери, эти отвратительные, взбухшие линии мигом начали оплетать и живот.       Женщина сидела недолго. С трудом поднявшись, все еще обнаженная, она выплеснула уже остывшую кровавую воду из таза, а после начала творить нечто странное.       — Ты что делаешь? — волосы женщины вновь разметались из-за суетливого присутствия Янки-призрака, заставляя так и оставшуюся безымянной новоиспеченную мамочку замереть.       В следующий момент она мягко уложила детей на ворох еще оставшихся одежд и, решительно перехватив нож, собрала волосы на затылке, резким движением обрезая их. Тут же собирая и укладывая их на манер гнезда в многострадальный деревянный таз. После она взяла своих детей, укутав еще раз в очередную накидку, оставаясь абсолютно без одежды, положила их в таз, набросила сверху волосы, очевидно, для тепла, и, тяжело передвигаясь, с трудом удерживая таз, пошла к реке.       Янка бежала рядом, с непониманием и паникой пытаясь дозваться до женщины. Но, естественно, не сумела.       Тем временем женщина вошла в воду, выставив перед собой таз, и, придерживая его одной рукой, попыталась удержаться на плаву, направляя импровизированную лодчонку ближе к противоположному берегу. Янка бежала следом по воде, как ниндзя из Наруто, и продолжала безуспешные попытки дозваться до женщины, за которой несчастное приведение тащило следом.       Женщина все плыла и плыла. Иногда забиралась рукой в таз и касалась малюток пальцами. Едва-едва, осторожно и нежно. В такие моменты на ее губах появлялась измученная улыбка.       У камышей течение приостановилось. Женщина тоже удержалась на плаву, почти уходя под воду. Там, впереди, были слышны голоса людей.       — Эй, плыви туда! Там помогут! — Янка беспомощно попыталась дозваться. Не сработало.       Тем временем женщина замерла, подтянула к себе таз и улыбнулась так печально, что защемило сердце.       — Су Вэйшэн*, — ласково проговорила она, касаясь закутанного мальчика худыми пальцами, на что тот недовольно закряхтел. Следом коснулась спящей малышки. — Су Лилин…*       А после оттолкнула от себя таз, и Янку потянуло вслед за ним, в сторону звучащих голосов.       — Стой! Стой! Что ты делаешь?!       Кто-то из женщин на берегу у небольшого причала, где они полоскали белье, закричал. Поднялась суета, из-за чего Янку дернуло еще дальше от женщины, оставшейся за камышами. Таз подхватили, заохали и заахали. Янка кричала как резанная, пытаясь привлечь внимание к той, что осталась в ледяной воде. Но куда там! Женщины толпились вокруг таза и совсем не замечали того, что происходит вокруг.       Янка же стояла на самом краю причала и видела, как женщина, прячущая за камышами, перестала держаться на плаву. Что-то оборвалось внутри Янки, резануло лопнувшей болью по сердцу, когда никем не замеченное тело подхватило течение и бросилось поспешно волочить за собой прочь.       — Стой! Стой! — Янка рванулась вперед, чувствуя, как все сводит внутри от едва сдерживаемых рыданий. — Мама!       Миг темноты перед глазами — и Янка начинает рыдать, разрываемая какой-то нечеловеческой болью. Перед мутным взглядом мелькают лица, слышатся взволнованные голоса и еще чей-то горький детский плач. Янка не обращает на все это внимание.       Горько. Так… больно! Больно-больно-больно!       Холодно и страшно.       Мама, не уходи!

***

      Когда она просыпалась, то еще какое-то время продолжала лежать на месте, не шевелясь и затаив дыхание. Абстрагировавшись от всего мира. От звуков, запахов и других раздражителей. Она просто лежала с единственной мыслью о том, что сейчас поймет, что странный сон наконец-то закончился. Но сон не заканчивался. Сколько бы раз она ни просыпалась. Он все продолжался и продолжался, тем самым, по идее, давно уже должен был задушить какую-либо надежду на избавление от этого сновидения. Но, наверное, были правы те, кто говорил, что надежда умирает последней. Зачастую даже после того, кто надеется.       В этот раз все было так же, как и в прошлый. И до этого. И еще больше фактически бесконечных «до». Ничего не менялось. Все такое же разочарование, уже не жгучее и пробивающее на слезы, а горькое, осевшее где-то на дне. Все такое же усталое, разбитое состояние вечной апатии и, наверное, уже депрессии. Воистину, такой стабильности бы многие позавидовали, если бы не одно большое «но».       Стабильности в нескончаемом кошмаре, в этом ужасном сновидении, которое она давно уже называла коротким словом «Ад», явно бы никто не желал.       Ло Бао смотрит на низкий грязный потолок и отстраненно думает о том, что брат снова пытается согреть об нее свои лягушачьи конечности, упорно продолжая прижимать к ней свои ледяные ступни, несмотря на ее сопротивление, а порой и демонстративное скидывание с лежанки. В этот раз, навалившись на ее руку, он беззастенчиво спал, приоткрыв рот, обдавая теплым дыханием щеку и щекоча буйной гривой смоляных волос ее шею. Она смотрит в потолок, чувствуя себя обреченным грешником, и, прежде чем закрыть глаза, вздыхает.       Надежда все еще теплится. Все еще живет. Но…       Кошмар и не думал заканчиваться. Он продолжал издевательски хохотать над ней, очевидно сговорившись с Судьбой. И ей оставалось лишь молча сносить издевку, так как от криков, мольб и в конце концов угроз уже давно был надорван голос. Еще когда она всеми силами пыталась отрицать реальность.       Сорвать глотку будучи младенцем — та еще шутка. Вот только Ло Бао уже давно разучилась воспринимать какие-либо шутки и смеяться над собой, высмеивая свою жизнь на потеху другим и самой себе. Когда-то это качество явно было незаменимым, но сейчас потеряло свою актуальность.       Здравствуй, типичный токсичный человек. Этот мир еще не знает, что значит «токсичный», но не думай, что ты первооткрыватель. Тут через одного сплошные токсичные люди за редким исключением. Кстати об исключениях, одно из них сейчас будет слюнявить плечо… Как бы дико это ни звучало в отношении Ло Бинхэ.       Ло Бао весьма неласково сбрасывает с себя своего родственника и откидывает в сторону изъеденное молью и временем подобие одеяла. Братец сонно моргает, прежде чем вновь уткнуться в тощую соломенную подушку, недовольно просопев что-то в нее, но ничего не сказав лично своей сестре в укор, натягивая на себя обратно одеяло в попытках сохранить тепло.       Пол под босыми ногами шершавый, неровный и привычно обжигающий холодом. Скоро зима.       Лежанка матушки уже давно пуста, из чего можно сделать вывод, что она снова поднялась ни свет ни заря и, ведомая своим добрым сердцем, не стала будить своих детей, давая им лишнее время для сна.       Это вызывает слабую улыбку, прежде чем Ло Бао начинает свою утреннюю разминку с легкого потягивания, постепенно разогревая мышцы, чтобы потом без труда сесть на шпагат и выполнить еще некоторые чудеса ловкости и гибкости наравне с координацией. Времени до официального подъема не так уж и много, а разминка мало того что придаст бодрости и смахнет с тела остатки сна, но и прогонит прочь невеселые мысли. Ненадолго, правда.       — Тоже мне, протагонист, — она едва слышно хмыкнула и сунула под нагретое чужим телом одеяло ледяные руки.       Ло Бинхэ по-девчачьи взвизгнул и подскочил с лежанки. В огромных черных глазах появились признаки будущих слез обиды.       — Мэймэй! — возмущенно пискнул будущий… черт его уже знает кто, но Бао на жалобные писки не повелась и уверенно ткнула пальцем в сторону двери, всем своим видом выражая обещание, что, если главный герой не оторвет свою задницу от постели, она ему в этом поможет.       Ло Бинхэ тяжело вздохнул. Против Ло Бао у него не было шансов, о чем он прекрасно знал. Поэтому направился выполнять немое поручение, точнее элементарные гигиенические процедуры, под взглядом суровой младшей сестры.       И плевать Ло Бао хотела на чье-то там «не хочу» и «не буду».       Утро в семье старой прачки было таким же, как и всегда.       Вот только младшую представительницу семьи это совсем не радовало. А вызывало лишь глухую, многотонную усталость.       Другой мир — дурацкий мир.       Будучи Янкой, Ло Бао не хотела и тем более не мечтала о попаданстве. Никогда. Нет, может, в подростковые годы и мелькало что-то подобное, идеалистически-идиотское, но надолго не задерживалось, так как даже в подростковом возрасте хватало мозгов, чтобы понять: нет, не вариант, детка. Как красочная и скоропостижная смерть — может, и пойдет, а вот на что-то большее рассчитывать объективно не приходится. И не мечтай.       Она и не мечтала. Ибо зачем, когда и так все было ясно и понятно? Нет, человек такая тварь, что ко всему привыкнет и приспособится, но, если подумать, даже для этого нужно время. И чем старше становилась Янка, тем более четко понимала: если уж приспосабливаться, то тем, кто изначально родился во всем этом, а не залетел по глупейшей случайности, в основном с помощью Грузовика-сана.       Если уж мимикрировать под местных, то долго, нудно и не факт, что не проколешься на какой-то мелочи.       Ло Бао прокалывалась регулярно. Даже несмотря на то, что вроде как жила в этом мире с самого рождения. Увы, мозги другого мира, времени, менталитета и восприятия не заточены на мир китайской новеллы, с какими бы европейскими мотивами она ни была. Одной только эпопеи с несколькими именами ей хватило по самую глотку, из-за чего она вообще отказалась отзываться на какое-либо имя после того, как ее в очередной нарекли новым. И пусть мозги со скрипом восприняли это имя, перестав при каждом его упоминании выдавать мысленное ехидное «Ло Бао — наебало», последствия этот эпатаж все же имел. Местные такой финт ушами не смогли пропустить мимо.       Но лучше уж одно имя, чем несколько, что едва не заставляют думать, что у тебя шизофрения.       Ло Цин — азитромицин…       Но Ло Бао было плевать на чужое мнение. Ибо ей и так хватало тайных имен. Причем одно другого краше. Су Лилин — нарисуй на лбу мишень. Янка Перова — привет, заклинатели с экзорцизмом или чем пострашнее. А вообще, называйте как хотите, только в душу не лезьте. И в мозги…       В любом случае она уже так отличилась в этом мире, что очередная странность никого особо не удивит. Подумаешь, в детстве в ледяном тазу мозги себе немного отморозила. Популярная версия среди местной гоп-стоп молодежи о ней. Особенно после того, как она выследила их по одному и отхерачила каждого за то, что лезли к старшему братцу Ло Бинхэ. Молча, без всяких объяснений за что и почему. Без пафоса и героической честности. Со спины, из-за угла, с увесистой палкой и эффектом неожиданности. Ждать честности, когда сами толпой мальчишку запинали? Смешно. А Ло Бао не местная девочка-припевочка, чтобы молча сложить ручки в трогательном жесте и, печально вздыхая, поливать боевые ранения брата слезами, сетуя на неблагосклонность судьбы. Уж что-что, а тактика выслеживания по одному, доставшаяся по наследству от дяди* еще из той жизни, сработала на ура, даже в этом мире подтвердив свою эффективность. Сильна стая шавок, а по одному труслива. А то, что теперь ее не иначе как «бешенное зверье» звали, так это не столь важно.       Если уж до превращения из белого лотоса в черный Ло Бинхэ как пешком до… в общем, еще долго, то роль местного демоненка она возьмет на себя. Ибо сначала они запинают старшенького наивного Бинхэ, а потом полезут к ней. А учитывая то, что возраст согласия в этом мире никого не волнует и разврат, проституция, рабство и прочие непотребства, как и педофилия, собственно говоря, цветут и пахнут, лучше уж сразу показать зубы и прослыть сумасшедшей сукой, чем потом поплатиться за покладистый характер и излишне смазливое личико.       При всем уважении и любви к приемной матушке Хуан, она не сможет помочь, если вдруг кто-то решит порезвиться за счет ее детей. Ни власти, ни авторитета у нее не было, про силу и здоровье вообще можно было молчать.       Драки для приличной девочки неприемлемы. Но что делать, если, когда дело касается Бинхэ, вся апатичность и равнодушие, которые даже к брату проявляются в повседневной жизни, отбрасываются в сторону и включается режим агрессора? Да, Бинхэ был дорог своей сестре, но даже к нему она редко проявляла какие-то особые нежные чувства. И было удивительно, что от синяков на этом наивном, как у олененка, лице Ло Бао впадала в холодную ярость.       О том, что младшая сестренка втихую отбила некие части тела его обидчикам, Бинхэ было, естественно, не известно. А на отговорку: упала так, что разбила коленки, костяшки на кулаках и нос, он поверил безоговорочно. Ну или сделал вид. В любом случае неземная простота и наивность. В кого такое уродилось — вот вопрос? Ни Су Сиянь, которую Ло Бао мысленно называла мамой, едва сдерживая желание разрыдаться от воспоминаний, которых нахваталась еще призраком, ни тем более демон-отец явно излишней наивностью не страдали. При всем уважении к Императору-отцу… вряд ли он был настолько непробиваемо наивен, при том что трон под ним, судя по всему, не шатался. Иначе это было бы до ужаса абсурдно.       Ло Бинхэ был копией Су Сиянь, но с начинкой из белого барашка. Его же сестра, смотря на себя пару раз в бронзовое зеркало хозяйских покоев, с трудом находила между ними похожие черты. А они были двойней. Она была другой. И если самые худшие предположения Ло Бао подтвердятся, то ничем хорошим ей это не светит. Рисовать на лбу даже в шутку красную точку не хотелось, ибо ощущение мишени и так преследовало в некоторых кошмарах.       Лоб был чист. Кожа белая, нежная, без намека на какие-то демонические метки, но железная уверенность, что у Ло Бао подобное украшение обязательно нарисуется, не покидала. И при всей своей паранойе она верила своему чутью.       Почему она здесь очутилась? Почему ее вообще дернуло после смерти в другой мир, где она, будучи не совсем адекватной после смерти, сунулась к только что умершей во время родов девочке? Которая скорее, по смутным ощущениям отлетающей новорожденной души, умерла не от удушья или чего-то еще такого простого и, увы, непредсказуемого, а от того, что яд, несмотря на усилия матери, добрался быстрее и зацепил младенца. Много ли ребенку надо смертельного яда, особенно когда у него лицо демонического Императора и смутные подозрения насчет того, что демонических замашек из них она хватанула от родителя больше, чем Бинхэ? И дело даже не в силе, а в характере. Потому что адекватным поведение, когда в принципе не особо трогающий душу брат был отомщен с небывалой агрессией, точно нельзя было назвать.       Хорошо, что нежелание в первые несколько лет вообще с кем-то разговаривать сделало свое дело и ее тихий голос за пределами семьи слышали единицы. В основном Ло Бао считали немой, и ее, в принципе, полностью устраивал такой статус. Ибо от чужого языка и его хитросплетений ее до сих пор порой плющило. Разобраться как к кому обращаться, чтобы не нарваться на косой взгляд или даже чью-то оскорбленную гордость, для человека, у которого в порядке вещей называть другого на «вы» по фамилии и отчеству, не обращая особого внимания на возраст и статус, было крайне трудно. Поэтому правило «слово — серебро, а молчание — золото» крепко засело в ее голове, не давая сморозить глупость. Обращение же в третьем лице, еще и с такими добавлениями, как «недостойный», снова напоминали, что шизофрения не за горами, но с этим приходилось мириться.       Про то, что ребенку присваивали год, когда он только родился, и говорить нечего. С одной стороны, в этом была некая логика, а с другой… Ну, просто зачем?       Вообще, Ло Бинхэ действительно был очень красивым ребенком. Да и Ло Бао не отставала, пусть ее красота была все же другой. Более резкой, может быть острой, чем мягкая и нежная внешность наивного старшего братишки. А еще была странность в том, что в китайской новелле герои не были похожи на классических китайцев. Ну и европейцами их было невозможно назвать, так как они просто были… другими. Очевидно, списанные с фантазии создателя этого мира, так как высоченные красивые мужики и хрупкие маленькие девушки — это прям канон-канон, самое то для гаремного романчика. Не сказать что все были кукольными, нет, совсем нет, но светлых оттенков глаза, имевшие интересное строение, вздернутые уголками вверх, чем-то похожие на кошачьи, смотрелись странно, но… органично. Вроде азиаты, а вроде и даже рядом не стояли. Но красивые — это Ло Бао признавала. Как и мысленно готовилась к тому, что бессмертные мастера-заклинатели будут отправлять ее в одухотворенное созерцание эстетики время от времени.       А то что с ними придется в скором времени столкнуться, она не сомневалась. Матушка Хуан даже для ее прошлого мира была слишком стара и с каждым днем неуловимо, но все же сдавала. От старости нет лекарств.       Полоская в холодной воде тряпье, морщась от сводящих судорогой пальцев, она размышляла о том, что им вдвоем делать? Ло Бинхэ был ее братом, и это факт, который не удалось отринуть в течение девяти лет. Но у главного героя была своя определенная судьба, в которой наличие сестры не учитывалось.       Ее вообще не было. И скорее всего дело даже не в том, что она погибла: зачем создавать, чтобы потом убить, не успев даже толком ввести персонажа, который и на сюжет-то не повлияет? Ее просто не было и быть не должно.       Но Ло Бао здесь. И нужно было думать о себе тоже, причем в первую очередь.       Было две основных сюжетных развилки. Тот, где Ло Бинхэ нагнул весь мир и тысячу красавиц, и тот, который знала попаданка, читая ради того, чтобы посмеяться, где был неудачник Шэнь Юань, стремящийся всеми силами избежать расправы ученика. В любом из этих вариантов не учитывалась Ло Бао. А значит, можно считать, что это еще одна вариация истории, где… где что?       Где нет четкого ответа, будет тут автор гаремника и его наивернейший читатель или жестокий горный лорд, ненавидящий весь мир и особенно овечку Бинхэ? При всей своей не особо выраженной любви к брату, Ло Бао не хотела ему ни судьбы альфа-самца-нагибатора, ни плачущей нюни, втрескавшейся в мужика, который вообще случайно залетел в тушку очень интересного и совершенно не раскрытого персонажа.       Она не знала, хотела бы она знать историю Шэня Цинцю, но однозначно была уверена, что не хотела стать вольной или невольной жертвой его вариаций. И брату тоже подобного не желала.       Бинхэ был мальчиком талантливым и наивным до желания отвесить ему подзатыльник. Из смутных воспоминаний Ло Бао помнила, что ему должно все даваться легко, и путем сложных махинаций и изворотливости попыталась хоть немного обучить его минимальному количеству знаний. Хотя скорее даже для себя старалась, просто брат прогрессировал во всем с небывалой быстротой, когда как в случае Ло Бао она скрипела, но делала. Ни чтению, ни тем более письму обучиться было невозможно. Бумага — удовольствие дорогое, книги и того дороже. Да и зачем двум нищим оборванцам знания, которые им не пригодятся? Таким было мнение большинства простых людей. Но хоть что-то она могла передать будущему Императору. В конце концов, ему еще Империей править, а язык математики — он почти един.       А песок на земле и палочки не требуют вложения финансов.       Не зная, как обозначаются цифры, но зная их произношение, благо хозяин, у которого они служили, любил подсчитать прибыль в слух, как, в общем-то, и торговцы на ярмарках, она с шести лет начала обучать Бинхэ математике. Сложение, вычитание на палочках. Потом заставила вызубрить таблицу умножения и деления и затормозила, когда уже начала вместе с ним высчитывать иксы в простых уравнениях, едва не перешла на объяснение дробей, но вовремя остановилась. Черт его знает, этот неправильный древний Китай, может, она сейчас знания какого-нибудь Магистра Арифметики демонстрирует.       На этом общеобразовательная программа не закончилась. Честно говоря, Ди* был ею нагло украден и преподнесен как подарок брату. Если матушка Хуан что и заподозрила, то от вида скачущего и мучающего слух всех окружающих Бинхэ растрогалась и промолчала.       И пусть Бинхэ не тот парень из какой-то другой новеллы, но если таланты позволяют, так почему бы и нет, верно?       Готовит-то он божественно, так пусть и на своей дудке играет. К слову сказать, не зная нот, но следуя тихим напевам и свистам сестры, он здорово продвинулся в этом деле. И хоть родные слуху и языку слова переводу на местный язык поддавались слабо, все же дорогие сердцу мотивы услышать удалось. Да, песни были без слов, была лишь в основном игра голоса с иногда вставляемыми словами и распеванием их. Но даже простое «а» можно было пропеть очень красиво, и, когда удавалось, она тащила брата подальше от города, вниз по реке Ло, где он играл, а она напевала, морщась от непослушного голоса и фальши в нем. Но если слух есть и голос присутствует, то при должных усилиях все возможно. И когда вышло пропеть колыбельную «Баю-баюшки-баю» без слов, Ло Бао почти расплакалась от родного мотива.       А потом все же с трудом подобрала слова, пытаясь максимально сохранить смысл. И пусть серый волчок превратился в демона и утаскивал в свое царство, но песня в принципе не потеряла своего смысла. Бинхэ эту колыбельную обожал, был бы чуть наглее и посмелее — просил бы еще и еще без остановки. Она не знала, что его в этом так цепляло, но он был готов слушать эту колыбельную всегда и везде. Она не раз спасала Ло Бао от главного героя, который был готов утопить этот мир в слезах и соплях, так как до кровищи еще не дорос. Песня его успокаивала и вообще действовала как мощное успокоительное, прогоняя кошмары и, кажется, зачаровывая. Монотонный напев, иногда переходящий почти в шепот, буквально заставлял заснуть без кошмаров и навевал спокойный сон.       Была ли в этом магия, она не знала. Но раз уж у нее было такое бесполезное по сути заклинание, она им иногда пользовалась, успокаивая брата и чуть-чуть себя. Несколько строчек напева или слезоразлив имени Бинхэ? Выбор очевиден.       Осень медленно передавала свои права зиме, когда уставший Бинхэ, ластившийся под рукой матушки Хуан, выдал такую фразу:       — Этот Бинхэ хочет стать заклинателем!       — Зачем? — оторвавшись от шитья, тихо хмыкнула она.       — Как зачем? Помогать людям! И защищать маму и сестренку А-Бао!       На скептический хмык со стороны той, кого он хочет защищать, матушка Хуан нахмурилась и укоризненно покачала головой. Бинхэ был ее отрадой и радостью, эдаким лучиком света в ее жизни. Ло Бао понимала, что и сама была любима, но, изначально поставив себя в позицию слишком взрослой и даже отталкивающей своим странным поведением, она лишила себя некоторых крох внимания.       Она не обижалась, нет. Бинхэ было нужно обниматься, улыбаться, так как он был светлым ребенком, а вот самой ей это было без надобности просто потому, что и ребенком она уже давно не была. Прикосновения вообще ей не особо нравились, и даже Бинхэ она по большей части просто позволяла себя тискать. Уж такова ее судьба, видать, — быть подушкой-обнимашкой для неизбежного зла, имя которому Ло Бинхэ.       В какой-то степени было печально осознавать тот факт, что этого ангела обратят в самого настоящего демона. А еще печальнее осознание, что при всем желании Бао ничего не сможет сделать. Попытки ожесточить Бинхэ и подготовить к жесткому облому жизни ни к чему не привели. Ибо он белый лотос и никак иначе.       Баран, короче. Барашек, нежный и пушистый. Пока еще не показавший клыкасто-демоническую натуру, но, несомненно, в глубине души ею являющийся.       Это, несмотря на светлый образ, чувствовалось. Некая неправильность, притаившаяся в глазах. И не будь Ло Бао знающей всю глубину той пропасти за этим фасадом, то, возможно, попыталась еще жестче под него проникнуть, в бешенстве пытаясь доказать, что вот оно, посмотрите, он не такой уж и добренький!       Говорят, в людях всего поровну. И доброты, и злобы. В случае Бинхэ эта теория могла найти свое подтверждение.       Она хотела, желала в глубине своей души оказаться как можно дальше от всех этих событий, но, увы, ей суждено быть буквально приклеенной к тому, от кого, по-хорошему, нужно было бежать. Она бы очень хотела, чтобы ее не тронули, но мечты мечтами, а реальный кошмар и не думал развеиваться.       Если им суждено свалиться в Бездну вместе, то нужно, чтобы хоть кто-то был к этому готов. Если к этому вообще можно быть готовым.       Горела в углу лучина, поблескивала в детских тонких пальцах игла, матушка Хуан рассказывала какую-то историю Бинхэ.       Было спокойно.       Ло Бао ждала бурю.