Ледники реки Ло

      Их было двое. Две искорки, пришедшие на зов и решившие откликнуться. Для каждой из них нашлось место. И так как они были близко друг к другу они успели подружиться и привязаться. Такие похожие, но при этом совсем разные.       Пока ее соседка стремилась к свету и теплу, ласкаясь и утопая в любви мамы, она сама старалась быть ближе к такой темной, но теплой тьме. К отцу. И свет, и тьма обещали защиту и ласку, но именно ей больше понравилось быть ближе к этой успокаивающей, ласковой тьме. Где кто-то большой и очень-очень добрый будто обнимал и ласково укачивал, защищая от всех невзгод. С ним было так спокойно.       А потом что-то случилось и эта теплая, ласковая тьма начала пропадать. И хуже того, звезда — тот самый теплый свет мамы начал гаснуть. Потихоньку, но он становился все тусклее и тусклее. Звезда светила из последних сил и отгоняла что-то злое, страшное, не давая добраться до них. Это злое и страшное что-то делало с ласковой тьмой, что-то, что заставляло стать ее ледяной и яростной, обволакивающей в защитный кокон и скалящейся на эту неизвестную грозу.       Свет мамы взялся защищать другую искорку. А тьма отца отчаянно боролась за нее.       А потом отец проиграл. Проиграл, когда оставалось совсем-совсем немного! И жгучий прожорливый Ужас кинулся на искорку, словно зверь, разбивая ее на мелкие кусочки, разрывая связь тела и души и устремляясь дальше, но не успевая вцепиться в другую искорку.       Другой искорке повезло больше, и она успела сбежать. А вот той, что не успела, было так больно. Так страшно! Так горько…       И она угасла. Почти. Ее редкие осколки уже собирались покинуть маму, папу и братика, когда рядом оказалась другая искра, которая попыталась помочь! От радости она, разбитая искра, устремилась к ней, всеми своими осколками впиваясь в нее, отдавая ей все-все. Растворяясь в ней полностью.       Желая жить.

***

      После таких кошмаров не хотелось жить вообще. И так жизнь кошмар, так после такого кошмар в кошмаре. Чертово возведение в степень.       Послевкусие ужаса и смерти. Осевшее ощущение теплой-теплой тьмы и ласкового света. Ци родителей той маленькой, новорожденной души ощущалось, как наяву, и ее было не забыть. В этих ощущениях хотелось утопать, кутаться, как в пуховое одеяло, в чужие объятья, обещающие защитить от всего на свете.       Но реальность полна разочарований. И просыпаясь на тощем лежаке, набитом соломой, Су Лилин едва сдерживала слезы.       В романе, точнее в Системе «Спаси-себя-сам», которую еще Янке посчастливилось прочитать, не раскрывалась вся история этой печальной любви и рождения главного героя. Да, было сказано, что Су Сиянь была обманута, как и ее любимый мужчина. Она выпила яд и ценой своей жизни сохранила жизнь протагонисту. Никто не говорил и не понимал, каково было этой женщине, хлебнувшей несправедливость жизни, доживать свои последние дни даже не в состоянии позаботиться о своем ребенке.       Предательница для возлюбленного, предательница для людей, предательница для собственного ребенка, которого оставляла на волю судьбы, так глупо поведясь на лживые речи наставника и почти отца.       Никто не видел, как умирала Су Сиянь. Кроме, какая ирония, призрака, что стал в итоге ее дочерью.       Отдающая последнее, преданная, оставленная, морально и физически раздавленная, умирающая в муках от яда и родов. Одинокая и разбитая женщина, в которой было столько силы и самопожертвования, мужества и отваги, что сердце щемило от боли за нее. Су Сиянь ведь даже никто не оплакал, не помолился, а ее могилой стали ледяные воды проклятой реки Ло.       Ло Бао часто приходила на тот причал и смотрела в ту сторону, куда бежала река. Смотрела в воду и поджимала губы в бессильной злобе на весь мир и на всех виноватых в том, что произошло с… мамой.       Усталая горько-соленая злоба тлела угольками, то почти затухая, то вновь разгораясь. Иногда даже в бессмысленных поисках виноватых доходило до того, что она цедила проклятья на голову Таньлань Цзюня, который не поверил в то, что Су Сиянь его не предавала. Но ненавидеть отца Ло Бао не могла, так как она помнила о той мягкой тьме, что убаюкивала и защищала до последнего. Но не защитила.       Быть может, именно поэтому никто и не знал, что у императора есть ребенок? Может, действительно у протагониста был брат или сестра, что были ближе к отцу по энергетике, чем к матери, и ребенок, более уязвимый к яду, погиб? Может, поэтому Тяньлань Цзюнь был уверен, что Су Сиянь избавилась от его дитя?       Она не знала. Обрывая с какого-то позднего цветка лепестки и бросая их в реку, она лишь со смирением понимала.       Ничего уже не вернуть и не исправить. Мама уже умерла. И маленькая искорка, новорожденная, чистая и непорочная, такая светлая, ждущая своего пришествия в новый мир душа, была безжалостно разбита.       Изуродована. Искалечена. Криво собранная, битая хрустальная ваза из двух разных посудин превратилась в нечто совершенно неэстетическое и безобразное.       Опороченная, очерненная.       Несовершенная.

***

      Когда пошел первый снег, матушка Хуан начала кашлять. Кашель сначала был несильный, но даже со своими скудными знаниями медицины Янка с каждым днем понимала, что становится все хуже, но ничем не могла помочь. И сколько бы она ни готовилась к тому, что смерть близкого человека уже на пороге, все же оказалась не готова.       В один из холодных дней, когда на улице разыгрался ветер, продувая и так дырявое окно, а Бинхэ, умаявшись, крепко спал, в тусклом свете лучины женщина отложила шитье и, подслеповато прищурившись, поманила свою приемную дочь за собой к единственному сундуку, хранившемуся в углу и никогда ранее не открываемому. Велев быть тише, женщина поставила на пол горящую лучину и открыла сундук.       — Эта прекрасно знает, что ей осталось недолго, — Ло Бао это тоже прекрасно знала и молча отвела взгляд, понимая, что это неизбежно. Теплая сухая ладонь прошлась по ее голове, огладила длинные волосы, заплетенные в косу, и со стороны матушки послышался тяжелый вздох.       А потом сундук был открыт, и женщина достала сверток, аккуратно передавая его в руки своей приемной дочери. Все еще не уверенная в том, что там увидит, она размотала ткань и замерла, всматриваясь в то, что там лежало.       Волосы. Аккуратно заплетенные в косичку длинные волосы, точнее прядь, скрученная в небольшую гульку и закрепленная знакомой заколкой. Когда-то, еще будучи просто потерянной душой Янкой, она сама ее вырвала из прически Су Сиянь. Она точно не помнила, оставляла ли Су Сиянь в деревянном тазу это украшение, но с нее сталось бы и упустить этот момент. Как оказалось, все же оставила, и сейчас в тусклом свете поблескивала заколка. Острый конец, казалось, опасно скалился, а россыпь мелких нефритов на другом конце шпильки завораживала. Даже заплетенные в косу, давно отрезанные волосы не потеряли своей шелковистости и гладкости, разбегаясь под светом лучины искрами с каким-то таинственным синим отсветом. Сама не понимая того, что делает, она сгребла волосы в собственные ладони и зарылась в них лицом, судорожно дыша.       Говорят, волосы долго хранят в себе запахи. Ло Бао не знала это наверняка, но даже если это был всего лишь самообман, ей казалось, что она чувствует отголоски чего-то родного. Теплого. Любимого.       Мама…       Остатки души Су Лилин надрывно кричали от боли и тоски.       Мама.       Едва уловимые отголоски родной ци. Мягкой, золотистой, теплой. Обещающей всю любовь мира и защиту от всего на свете.       — Это было с вами, когда вас вытащили из реки. И думаю, это предназначалось тебе, А-Бао, — шпилька больно кольнулась острым концом, царапая кожу.       Янке хочется сказать, что нет, совсем не ей. Но отказаться не поднимается рука. Дрожащая, режущая грудь тоска, эфемерное ощущение тепла и безграничной любви ребенка и матери не позволили бы ей это сделать. Хотя бы в память об этой несправедливости. В память о трагедии этой семьи.       Через две недели матушка Хуан умерла, перед своей смертью подарив Ло Бинхэ нефритовую гуаньинь. Ло Бао позаботилась, чтобы она была настоящей. И позаботилась о том, чтобы матушка отошла в иной мир спокойно, взвалив на себя работу прачки и оставив заботу о матери на Бинхэ. Это все, что она могла сделать для этой доброй женщины, приняв из ее рук сохранившиеся сокровища. Длинную прядь волос матери и ее нефритовую заколку. Это был лучший из возможных подарков, о чем она и сказала Бинхэ, закалывая заколкой матери свои волосы, умолчав о косичке, намотанной на руку, из темных волос, спрятанных под рукавами одеяния. Когда-нибудь она расскажет ему о Су Сиянь и о том, что заколка досталась от нее, а не от матушки Хуан. Когда-нибудь потом.       Когда боль от потери приемной, но все же самой родной и единственной, которую он знал, матери утихнет. Не уйдет насовсем, нет. Просто притупится, перестанет так болезненно дергать в груди.       — Меймей, а что?..       При всей своей наивности Бинхэ не мог не понимать того, что в ситуации, в которой они оказались, перспектива хорошего конца крайне маловероятна. У них не было денег на достойные похороны, но хозяин, при всей своей скотской натуре, терпеть наличие мертвеца в своем доме был не намерен и приказал отнести тело матушки Хуан за город, где недалеко от дикой яблони работники оставили его, как заботливо просветил их конюх — зверью зимой тоже надо что-то есть. Мерзлую землю копать из них никто не хотел, но лопату все же оставили и ушли, приказав потом притащить ее обратно. Почему-то ни хозяин, ни его работники, да и вообще никто из них не сомневался, что бесплатная рабочая сила вернется назад.       Реальность полна разочарований, правда. Но бросить окоченевшее тело на съедение всякому зверью было нельзя. Копать было невозможно, и вообще, ситуация была просто издевательской, но такой реальной.       — Нам нужен хворост.       Оставалось только одно — сжечь тело.       Дерево долго не желало разгораться, но все же, когда ладони уже были стерты почти в кровь, сухой мох и содранная ценой собственной кожи кора разгорелись. Бинхэ кашлял, прятал лицо в одежде на спине сестры и плакал навзрыд, давясь рыданиями и дымом. Пахло деревом. Паленой плотью и горечью. Разболтав гвоздь на лопате, они вынули черенок и бросили его в костер. Саму же лопату Янка зажала подмышкой и, взяв все еще рыдающего брата за руку, потащила к лесу, держась подальше от дороги. На дым прибегут любопытные и поймут, что тут происходит, позаботятся об остатках. Ну а им лучше было здесь не задерживаться. Вдалеке виднелся хребет Цанцюн, но дорога до него была неблизкая.       Денег у них не было, но, предвидя ситуацию, под одеждой были спрятаны сшитые Ло Бао мешочки с сухарями, которые она пришила к нижним одеждам. Что же до лопаты, то ее можно было продать в ту же кузню. И пусть денег будет немного, но все же хоть что-то.       Бинхе плакал. Она не мешала оплакивать матушку Хуан. Только крепко держала за руку и думала о том, что до подгорного города идти не меньше трех недель, через два попутных городка. Слишком долго, слишком опасно. Но выбора не было.       Отбор новых адептов будет в самом начале весны. А до весны осталось не так уж и долго. В конце концов, лучше прийти раньше и попытаться попробовать устроиться на работу, чем опоздать и за следующий год превратиться в лучшем случае в забитых нищих босяков, что и думать забудут о мечте стать заклинателями, а в худшем можно и в рабство угодить. В конце концов, что Ло Бао, что Ло Бинхэ очень красивые дети. А красивые игрушки всегда в цене.       Оставляя на лице Бинхэ грязевые разводы, к его искреннему удивлению, так как именно его мэймэй всегда настаивала на чистоте, она вздыхала. Этой осенью им исполнилось десять по местному летоисчислению. И упускать время было уже просто нельзя.       — Матушка хотела, чтобы мы стали заклинателями, — она, устало вытянув ноги перед костром довольно далеко от дороги, задумчиво гоняла во рту сухарь. Все еще хмурый Бинхэ уныло грыз свою порцию, придвинувшись как можно ближе к сестре и одновременно к огню в поисках тепла.       — Перехотел?       — Нет! — Бинхэ эмоционально замахал руками, но тут же вновь погрустнел. — Просто… а если нас не возьмут? Как думаешь, А-Бао?       Она задумчиво смотрела в звездное небо и размышляла. Вероятность того, что их не возьмут, не рассматривалась в принципе. Точнее, насчет Бинхэ у нее сомнений не было, а вот насчет себя…       Она не знала. Не хотела об этом думать. Конечно, вероятность того, что она совсем бездарность, при всех ее стартовых особенностях в виде потрясающей родословной, была крайне мала, но случай — дело непредсказуемое.       — Возьмут.       — Но…       — А-Хэ, — позвала брата. — Нас возьмут.       — А если… если мы попадем на разные пики? — в этом вопросе было столько скрытой тревоги и неуверенности, что она вновь мысленно вздохнула, напоминая себе, что главный герой еще не вырос.       — Значит, мы попадем на разные пики. Всего лишь.       Мальчишка нахмурился, в темных глазах блеснуло упрямство, и он насупился.       — Этот Бинхэ хочет быть с сестрой!       Ло Бао вздрогнула и перевела взгляд на брата, подозрительно прищурившись. Неужели этот баран собрался всеми силами тащиться за ней, даже на пик Тысячи Красавиц, если придется? Или сам потащит ее на Цинцзин в объятья нездоровой ненависти и страсти к истязанию учеников под именем Шэнь Цинцю?       Сама она в глубине души хотела попасть на другой пик, но чувство ответственности и извращенной, очевидно демонической собственности настаивали на присутствии рядом с братом. Но теперь это уже было не игрой случайностей и обстоятельств, а упрямством главного героя, который мог при желании выпендриться и чисто на голом упрямстве пролезть на пик Тысячи Красавиц вслед за ней.       — Если нас выберут разные пики, то мы не будем спорить и разойдемся, Бинхэ, — тихо, но угрожающе проговорила, всем своим видом намекая, что не потерпит отказа. И до этого момента ее авторитет работал, но в этот раз что-то пошло не так.       В черных глазах брата блеснуло что-то опасное. Худая фигура подобралась, и во всей позе появился… вызов?       Но что самое интересное — вместо того, чтобы расстроиться на неповиновение брата, нечто темное в глубине подсознания одобрительно фыркнуло.       — Я хочу с сестрой, — проговорил Бинхэ, тем самым заставляя податься вперед, с интересом разглядывая внезапно показавшего характер брата.       — А это уже не тебе решать, брат, — ну-ка, а если так? Подразнить, зацепить, что ты сделаешь, а, братец?       Напряжение нарастало и нарастало, пока в какой-то момент Бинхэ не отвел глаза, сдаваясь. Мысленно хмыкнула. После чего замерла.       Это… что сейчас было? Она пыталась подавить, приказать, показать свое превосходство и главенство?       Быстро анализируя свое состояние, она поняла, что да. Так оно и было. Она пыталась давить авторитетом, но все это время подчиняющийся брат внезапно показал характер, и это вызвало азарт и глухое одобрение с некой… настороженностью?       Пока не соперник. Но может им стать.       О, демоны…       Демоны.       Ло Бао кривится в ухмылке. Демоны. Так и есть. Могла ли смерть матери пробудить в Ло Бинхэ первые намеки на его наследие? И не ведома ли она сама тем самым культом силы демонов, пытаясь попробовать всех подряд на зуб?       Все может быть. У нее потрясение было с самого рождения. А вот Ло Бинхэ познал горечь утраты только сейчас, и он явно вкусил эту горечь полностью и до дна, понимая, что больше такого не хочет. Больше не хочет терять тех, кто дорог, и тех, кто является его людьми.       Демоны — собственники. Все до единого. И в большинстве случаев самые дорогие вещи хранят тщательно, а дорогих существ, что, как говорил какой-то автор из прошлого мира, внезапно смертны, хранят еще ревностнее.       Подкинув в костер веток, она задумалась. Если дело обстоит так, то велика вероятность, что спустя время они вполне могут вцепиться в глотки друг друга, выявляя главенство, и не расцепятся, пока один не признает другого.       Еще одно неизбежное зло демонического наследия.       Бинхэ сопит под боком, а сама она смотрит в небо и думает о том, что таки да, она может не подчиниться и показать зубы. Так как уже привыкла быть главной в их горе-дуэте.       Это… не есть хорошо.       Но и не есть плохо. Еще один способ держать планку и стимулировать свое развитие. И самой Ло Бао, и Ло Бинхэ.       В конце концов, здоровое соперничество — весьма хороший стимул для достижения вершины. В конце концов, кто сказал, что будет легко и просто?

***

      Она чувствует, что что-то идет не так тогда, когда от усталости начинают дрожать и подкашиваться ноги. Когда в животе резкими вспышками проносится боль и от горячего загнанного дыхания сохнут губы. Перед глазами пляшут мушки, а капли пота выступают на висках, щекочут кожу над и под губой, оседая приторной солью с нотками грязевой горечи на языке.       Слишком сложно. Дыхание сбивается, и кажется, что с каждым шагом становится тяжелее идти. Что-то давит, давит на плечи, проверяя на прочность силу воли и духа, заставляя выжимать из каждого шага все соки.       Под подмышками противно липко, несмотря на довольно прохладную погоду, ткань на воротнике пропитывается потом.       Жарко. Душно. Тяжело.       И отвратительно бодрый Ло Бинхэ с беспокойством всматривается в нее, периодически предлагая отдохнуть. Остановиться и продолжить восход по лестнице, счет ступенек которой обнулился в ее мыслях, когда она начала задыхаться где-то на первой сотне.       Что-то не так.       Почему восхождение на эту проклятую богами или самими демонами гору дается ей настолько тяжело?       Выбившиеся из хвоста одинокие волосинки липнут к мокрому лбу. Она осматривается тайком, следит за другими разновозрастными детьми, прекрасно подмечая различия. Да, кому-то тоже нелегко, как и ей, но такое ощущение, что это зависит не от возраста совсем и даже не от физических возможностей.       И какое-то чувство, гнетущее, нашептывающее какой-то подвох, толкает ее вперед, говоря, что останавливаться нельзя. Ни в коем случае, иначе дьявольская лестница так и останется непреодолимой горой.       Ло Бао упрямо стискивает зубы и шумно дышит, пытаясь контролировать дыхание. Если гора не идет к Магомеду, Магомед идет к горе. А потом они оба идут в ногу с горой.       — Мэймэй, отдохни! — Бинхэ хнычет над ухом, и ей приходится на него едва ли не зарычать. Вот только в глотке сухо, и выходит лишь задушенный сип, полный злобы и проклятий.       — Заткнись, — шипит Ло Бао, переставляя ноги, едва не переваливаясь со ступеньки на ступеньку, и слабо, но настойчиво продолжает отпихивать надоедливую нюню в сторону. — Не трогай меня! Отойди и не смей прикасаться!       Обиженное сопение, и на по-девичьи пышных черных ресницах оседает соленая влага.       Еще и ныть собрался…       — Мэймэй, — тянет брат жалостливо, вызывая бешенство.       — Хватит ныть, Нюня! — дыхание сбивается.       Что-то идет не так. Что-то не так!       Но что?       Мысль в голове, неприятная, болезненно-насмешливая, крутится, вертится. Смывает перед глазами мир, размазывая краски и оставляя расплывчатые кляксы. Последняя ступень не вызывает чувства долгожданной победы и восхищения открывшимся видом. Не вызывает радости от достижения цели. Лишь все растущее, пощипывающее нехорошими новостями чувство подвоха.       Руки и ноги тянет, дыхание восстанавливается с трудом. А рукава сами оказываются у лба и стирают под неодобрительными взглядами адептов школы заклинателей капли пота, что притянули к себе пыль, оставляя после себя грязные разводы. Этим утром она пыталась привести свой вид хоть во что-то подобающее с не свойственным ей старанием. Но, видимо, совершенно зря были ее старания, так как ее вид, скорее всего, соответствовал ее ощущениям.       Загнанная, исходящая едва ли не последними хрипами лошадь с предсмертной пеной у рта, которая только чудом еще держится на неустойчивых ногах.       Отвратительно.       Да, Ло Бао уступала брату немного в росте. Была хрупче и слабее в физическом плане, но совсем немного. Не настал тот возраст, когда мальчишка стал бы ее сильнее, перерос, раздавшись в плечах и подхватив молодую юношескую удаль. Хотя он всегда был готов носиться, не зная усталости, в отличие от своей сестры. И даже самовольные занятия гимнастикой и растяжкой несильно-то влияли на ее выносливость и способность энергично наматывать круги. Она вообще списывала излишнюю энергичность и вечный бег туда-сюда брата на его детское сознание, считая, что из-за того, что она гораздо старше своего тела, не воспринимает мир так же, как он. Потребности в суете и вечном энергическом подъеме просто не было. Все уходило в мозги.       Детям свойственна активность, в отличие от взрослых.       Но что, если она ошибалась?       Мысль неприятная, едкая, но если задуматься — весьма ожидаемая.       Брат устал — это правда. Но он не выглядел так, что еще немного — и свалится под ноги заклинателям и испустит дух.       — Копайте яму, — бросает им один из адептов, давая в руки небольшую лопатку, чисто чтобы землю подковырнуть, и отходит в сторону, равнодушно теряя к ним интерес.       Бинхэ опускается на колени, то и дело бросая обеспокоенные взгляды и взволнованно кусая свои губы, отрываясь от своей ямы. Почва тяжелая. Каменистая. Камень на камне, и, чтобы хоть как-то выкопать чертовы ямы, приходится вытаскивать эти камни, подковыривая сухую землю и выворачивая, расшатывая, стесывать об россыпь булыжников пальцы, пытаясь подлезть в образовавшиеся щели в попытках выковырять их наружу.       Ей кажется, что она роется в вязкой глине или в кисельной массе. Чудится, будто сама земля сопротивляется, болезненно впиваясь острыми каменными краями в пальцы, всеми силами препятствуя выуживанию очередного булыжника из своих объятий. И весь мир сужается на этом тягучем действе упорного противостояния.       «Отпусти, сволочь!»       Камни, словно неестественно тяжелые, оттягивают руки, выжимая все соки. И чем больше копаешься, чем глубже подцепляешь их лопатой и подсовываешь пальцы, тем тяжелее. Сухая земля то и дело впивается острыми крошками в кожу ладоней, стоит ее загрести руками. Забивается под ногти и то и дело норовит издевательски рассыпаться.       — Мэймэй, — голос у Бинхэ жалостливый, а его яма гораздо глубже, и работа явно не приносит ему столько проблем, как его сестре. — Давай Бинхэ поможет, А-Бао.       — Убери руки, — шепчет она, чувствуя, как особенно острый край проезжается по ладони, распарывая кожу.       Твою же, блядь, мать!       Капает кровь, быстро скрытая от глаз мелкого главного героя. Ло Бао прикрывает глаза.       Мысли в голове совсем не веселые.       Ну а кто сказал, что будет просто, а?