Оригами

      Дни после шестидесятых смешиваются в один непонятный, невнятный, мутный фрагмент жизни всех Харгривзов. Воскресший отец, горсть взрослых воспитанников неизвестной Академии, таких же детей с непоправимыми психологическими травмами в мнимом плену их старого родителя, таких же детей, не сбежавших из их общего кошмара. Но они враждебны, слепы и не понимают намерений Амбрелловцов. С одержимой верой стоят на стороне Реджинальда и отбивают у всех тщетные и слабые, на самом деле никому не нужные, попытки на их нелепое спасение.              Академия Амбрелла устает, больше не находит в себе сил противиться всему миру. Не решается вновь играть со временем и пространством, через боль и слезы принимает их новую действительность. Опустошены, но как никогда сплочены. Истощены настолько, что решают плыть по течению, искать себе тихое пристанище, где спокойно смогут вернуться в двадцать первый век и окончательно усвоить новые реалии. И не отрицают факта своего побега и проигрыша.              Бегло бросают взгляд на север Канады, ища тишины и безмятежности. Находят ее меж бесконечных лесов, полей и наконец-то спокойно выдыхают. Дают себе и жизни последний шанс.

**

      Пятый переводит пустой взгляд на свои дрожащие пальцы. Смотрит на грубую, сухую кожу и очерчивает тонкие острые шрамы от бумаги. Вспоминает ее бледные ладони, аккуратно подгибающие край листа, тихий сочувствующий смех из-за его первых неудачных попыток. Помнит ее восторг и трепет к фигуркам из бумаги, который он так и не смог разделить. Никогда не понимал, даже сейчас не понимает.              Пятый вздрагивает, выныривает из мутного шлейфа воспоминаний, слыша голос брата, бормочущего скорее для себя, чем для него. —Мне не стоило тебе говорить.       Его сочувствующий, жалобный голос и косой взгляд, сохранивший в себе весь мрак произошедшего, вновь вызывают гнев и колкое раздражение. И Пятый не пытается сдерживаться, грубо огрызается и подлетает к столу, срывая блеклую папку. Быстро, яро листает все к началу, готовясь полностью отдаться процессу, ведь ему хватает только легкого, возможно, лживого упоминания Марианны.              Руки сразу находят первый лист, а глаза вскользь замечают нависшего сбоку Диего. Пятый со всей внимательностью, на которую хватает сил, вчитывается в некрупный и сухой текст, абсолютно безразлично повествующий о не самом сказочном окончании жизни семейства Коллинз. Но его не волнует ни причина их смерти, ни обстоятельства, ни возможные улики. Важен только мальчик, скрывший своим телом бумажного журавлика. И он находит его фото и такое же безликое заключение врача. —Неужели никто не слышал, как ребенку выдирали глаза? — почти безразлично спрашивает Пятый, перелистывая до части с оригами. —Место там нежилое, да и произошло все ночью, так что, — неуверенно оправдывается Диего, внимательно следя за действиями брата, — Я не уверен, что найдется хотя бы один свидетель, а единственная стоящая улика, указывает на уже м… на Мару, — быстро исправляется второй, сталкиваясь с воющим взглядом Пятого, — Откуда убийца мог взять журавлика с ее отпечатками? —Ты же прекрасно знаешь, что такие были почти у шестидесяти детей, — холодно отвечает Пятый, возвращаясь к фото ребенка, — Но вопрос в том, кто будет хранить бумажное оригами, не считая его пылесборником, — тихо тянет он, смотря впритык на лицо Маркуса, — Никто не будет хранить оригами. —Пятый, прошу, — жалобно возникает Диего, качая головой, — Мы уже проходили это. —Замолчи, — резко отрезает Пятый, впиваясь пальцами в блестящую карточку с фотографией, — Я не хочу об этом разговаривать, — сквозь зубы шипит он, пытаясь вновь сконцентрироваться на мальчике, — Где биография семейства? —В участке. Впопыхах схватил только этот отчет и заключение патологоанатомов, — оправдывается Диего, больше не смотря на брата, — Не знал, что тебе нравятся безвкусные утренние мелодрамы, — в шутку говорит он, пытаясь спокойно вдохнуть в безжизненности квартиры.       Не получает должного ответа и нервно ведет плечами. Быстро смотрит на Пятого, увлеченного бумагами, и грузно выдыхает, обращая взгляд к тусклому помещению. Выключает телевизор и начинает огибать кухню редкими шагами, все сильнее обращая внимание на потертость, запущенность жилья брата. Старается закрыть глаза на пыль, темные и жирные следы на плитке, просевшие шкафчики, грязные окна. Игнорирует свежее пятно кофе и наполненную пепельницу. Старается не поддаваться внутреннему смятению и мрачной тревоге. Не позволяет себе мысли о том, что и он отчасти виноват в этом. Прилагает невозможные для себя усилия, чтобы не пойти дальше и не провести инспекцию по всему дому. Любопытство заглушает легкий страх неприятия разрушения Пятого. —Мартин тоже работает над этим делом? — невзначай интересуется Пятый, заставляя Диего вздрогнуть. —Да, — быстро и нервно отвечает второй. —Тогда он точно не будет препятствовать моему участию, — лениво говорит для себя Пятый и смотрит на брата, — Поехали в участок.

**

      Пятый лениво ведет взглядом по пробчатой доске, вспоминая прежние, вполне успешные дела. Осматривает кабинет Диего, вскользь заглядывает за окно и опирается на стол, быстро схватив первый попавшийся лист, чтобы просто занять руки. Быстро считывает отчет о каком-то завершенном расследовании, томясь от ожидания.       Поднимает глаза на дверь, ожидая увидеть брата, но сталкивается с Меган. Она застывает в проходе, шустро глянув за свою спину, а после и на дверь. Вопросительно вскидывает брови, недоверчиво смотря на Пятого. Слегка нервно дергает головой, распушая хвост русых волос. —Вы кто? — недоверчиво интересуется девушка, не сходя с порога. —Брат Диего, — пренебрежительно отвечает ей Пятый и откидывает листы обратно на стол, — Ты? —Криминалист, Меган, работаю с Диего, — слегка смутившись, представляется она, тараторя. —Работаешь или трахаешься? — Пятый усмехается и наблюдает за возникшим негодованием на ее лице. —Что? Только работаю, — резко возникает девушка, хмурясь. —Чудно. Надеюсь, не придется ждать массового убийства моей семьи с твоей подачи, — он почти в открытую смеется над ней, снисходительно косясь на ее плотно сжатые ладони. —Извинись, — настойчиво требует Меган и слегка вскидывает подбородок. —С чего бы? —Я не твой брат, чтобы ты так разговаривал со мной. —Именно, ты не мой брат, чтобы я извинялся перед тобой, — холодно отвечает ей Пятый, отсекая желание Меган продолжать этот диалог.       Девушка неуверенно мнется на месте, прожигая его насквозь. Гневно подгибает губы, перебирая край растянутого свитера. Злится, бесится от его самодовольства и высокомерия, но так и не решается зайти в помещение. Продолжает молча смотреть на Пятого, изредка скользя взглядом по кабинету. —Мартин уехал к родной дочери Коллинз, — сообщает Диего, переступая порог, и быстро взглядывает на Меган, — С каких пор ты поселилась в моем кабинете? — недовольно обращается к ней второй и проходит к Пятому, ставя около него стаканчик с водой, — Пей, думаю, кроме дерьмового кофе и бренди в твой организм мало что попадет, — с отцовским воспитательным тоном говорит он и оборачивается к криминалистке.       Пятый устало усмехается и берет в руки пластиковый стаканчик. Ведет пальцем по ребристым стенкам, игнорируя блеклый диалог Меган и Диего. Сжимает пластик до хруста, выплеснув немного воды.

—Экология? Неужели тебя никогда не интересовал этот вопрос? — слегка разочарованно говорит Рия, поправляя волнистые светлые волосы, — Мы должны любить, уважать и беречь нашу планету.

—Когда почти весь мир перешел на стаканчики из натуральных, разлагаемых волокон, в этом месте все еще используют пластик, — про себя говорит Пятый, не заметив Диего около стола. —Рад, что тебя все еще интересует происходящее в мире, — бубнит себе под нос второй, открывая папку с делом, — У нас же вопрос об одноразовой посуде стоит намного ниже, чем убийство семьи, — продолжает он, протягивая брату листы с биографией, — Читай, но здесь нет ничего интересного. —Ничего, кроме того, что жертва — одноклассник Трикси? — невзначай указывает Пятый, вновь оглядывая фото мальчика, — Предупреди Эллисон и Лютера, пусть будут осторожнее. —Думаешь, что вскоре произойдет новое убийство? — спрашивает Диего и выхватывает из рук брата фотографии, — Может, кто-то просто свел личные счеты? —С ребенком? — раздраженно возникает Пятый, следя за вторым. —Семьей, — спокойно поправляет его Диего, прикалывая первую фотографию к доске. —Я уверен, что целью был ребенок, — настаивает Пятый и отлипает от стола, — И во всем произошедшем странное не только то, что единственная улика — это оригами, — продолжает он, подойдя к брату, — Мальчик умер от внутреннего кровоизлияния, возникшего из-за разрыва печени, артерий и прочего, но родители были не так далеко от него, что же им помешало хотя бы попытаться остановить избиение сына, который, видимо, сам убежал от них в этот лес? К тому же на теле были обнаружены и другие более старые повреждения: гематомы и ссадины, так что это семейство было не настолько святым, как ты думаешь. —Допустим, но на мертвых опеку не вызовешь. Почему именно ребенок? — недоверчиво спрашивает второй, повернувшись к брату. —Убийца потратил больше всего времени именно на него. Добив, выдрал глаза, после столкнулся с его отцом, который, скорее всего, все же прибежал на крики ребенка. Точное попадание в солнечное сплетение, действовал четко, хладнокровно, не торопясь, — быстро чеканит Пятый и указывает на фото мужчины. —После начинал нервничать, — подхватывает мысль Диего, сталкиваясь сбратом взглядом, — Хотел проделать что-то схожее, как с сыном, но успел только проколоть глаз. Услышал посторонние звуки, увидел мать. Убил ее уже судорожно, нанеся пять беспорядочных ножевых, теряя контроль, злился. Но чего испугался? —Значит, там кто-то был кроме жертв. —Но что его остановило от убийства ненужного свидетеля? —Без понятия, — тянет Пятый, вскользь задевая фото с места преступления.       Диего молча кивает и возвращает взгляд к карточкам в руках и нескольким отчетам. Вновь перечитывает заключение патологоанатомов, начиная верить в историю Пятого. Быстро поднимает глаза на доску и продолжает прикреплять фотографии. Прокалывает металлическими кнопкам бумагу, цепляя за мягкую пробчатую поверхность все, что касается семьи Коллинз, и останавливается на фото криминалистов с оригами. —Как Мара была связана со всем этим? — блекло интересуется он, нервно сминая края цветной карточки. —Кажется, мальчик был ее учеником, — после значительной паузы глухо отвечает ему Пятый, — Но это никак не поможет нам, — с досадой бросает он и отворачивается от доски. —Даже если так, откуда взялся журавлик, — не унимается Диего и вновь обращается к брату, но сталкивается с тишиной, — Пятый, как давно ты был дома? — дополняет себя мужчина, в итоге не дождавшись ответа.       Пятый молча ведет плечами и хмурится, опуская голову. Усмехается где-то внутри себя, не сумев проигнорировать слова Диего о доме, что пылится уже второй год. Место, куда он так и не смог себе разрешить войти после окончания провального расследования той ночи. Он рассматривает темный пол под своими ногами, носки сапог, совсем не замечая их потертости, хотя пускает все силы на анализ окружающего, стараясь максимально отдалиться от скребущих и саднящих чувств. Почти выходит, но ноющая мысль о том, что теперь у него и вовсе нет места, которое он смог бы назвать домом, неприятно бьет где-то в груди. И рвано выдыхает, жмурясь. —Больше года назад, — неприятно признается он сам себе, уже оказавшись у двери кабинета, словно давая себе последнюю неутешительную попытку на побег. —Ты же понимаешь, что нам придется туда съездить? — почти уговаривая, говорит Диего и походит к брату, поверяя в карманах ключи от машины.       Харгривзы молчат всю дорогу, не находят ни одной темы для повседневного, скучного разговора, а может, просто не хотят. Тишину не прерывает и вопрос об адресе: Диего слишком часто бывал в их доме, который теперь пугает своей мрачностью не только Пятого.       За окном мутными пятнами, чаще серыми и грязными, мелькают улицы, лишь редко приобретая четкую форму на светофорах. Пятый лениво скользит взглядом по мутным пейзажам, пока под ребрами разрастается буря. Ладони потеют, а сердце предательски начинает биться слишком быстро, отдавая осязаемой болью в груди. Его охватывает почти чистая паника, которая усиливается после каждого знакомого поворота и улицы. С каждым мгновением в машине становится душнее, знойнее, и желание банально переместиться за переделы салона достигает апогея, но он терпит, только сильнее сжимая ладони.       С еле слышным скрипом машина останавливается на сырой земле и выпускает обоих на улицу, завладевшую дождевыми облаками. Громкий хлопок дверцы отсекает весь прошедший день, оставляя Пятого наедине с ранее блаженно спящим прошлым. Его руки в мгновение находят сигарету и зажигалку, что он чудом когда-то забыл в этой куртке. Быстро, дергано поджигает кончик, медленно решаясь вновь взглянуть на дом. И пока рассматривает блеклую пожелтевшую траву под подошвой своих сапог, косится на ноги Диего, также застывшего на месте.       Пятый бережно выдыхает дым, отдавая себя мнимой эйфории, и неуверенно поднимает пустые глаза на дом. Тот никак не изменился за это время, если не считать трещин светлой краски и умершего сада, за которым теперь некому было ухаживать, как и за Пятым, к слову. Все та же коричневая черепица и светлый фасад, что казались еще более мрачными из-за темных туч вокруг. Большие окна с черно-дубовыми ставнями, пара колонн такого же цвета на скромном крыльце, местами закрытым плотной хваткой плюща.       Пятый молча осматривает одноэтажный дом, скрытый в скупой тени уже голых деревьев. Цепляет меж зубов сигарету, переламывая ее, и делает решительный шаг навстречу спящему пристанищу. Бегло поднимается по скрипящим, протестующим ступенькам и замирает напротив знакомой двери. Взглядывает на номер дома, пыльный замок и проклинает чувство мягкой ностальгии.       Руки начинают судорожно искать ключи, которые он по непонятным причинам всегда носит с собой. Находит холодный металл и молча вытягивает из кармана одежды, приковывая взгляд к яркому брелку с маленькой птицей. Это ее ключи.       Диего молча наблюдает за ним со стороны, но не торопит. Терпит и уважает его смятение, зная, что Пятому ничего не стоит оказаться за дверью и впустить его, открыв дом изнутри. Но вместо этого он нервно и взволнованно перебирает звенящие ключи и по новой рассматривает крылышки белой птицы.              Но Диего резко прерывает его, не позволяя ему коснуться ручки двери и указывает на фонарик в своих руках. Светит ультрафиолетом на металл ручки, словно кто-то стал бы заходить через главный вход. Убеждаясь в отсутствие каких-либо следов, второй позволяет Пятому открыть дверь со скрипом замерзших петель.              Перед глазами возникает темное дерево, немного скрытое светло-зеленым плетеным ковром. Пройти дальше снова не дает Диего, освещая пол, больше попадая на открытую часть паркета. —Здесь никого не было, — тихо сообщает Диего и разочарованно выдыхает, проходя дальше.       Но Пятый не слушает его, бездумно проходя по темному коридору, и сворачивает налево. Диего закатывает глаза и тянется к выключателю, но тот издает лишь безрезультатный щелчок. Дом все так же тонет во тьме и серости осени, скрывая светлые обои в мелкий цветок и пару фотографий, одиноко расположенных на стене над комодом. Второй неуверенно мнется на месте, прислушиваясь к шорохам с кухни. Нервно проходится по волосам, отлипая от пола, и идет к брату.       Тоскливо, бегло разглядывает кухню, залитую светом от большого окна. Смотрит впритык на брата, стараясь меньше зацикливаться на обстановке и навязчивых воспоминаниях крикливой памяти.       Пятый, игнорируя присутствие Диего, продолжает медленно огибать взглядом белый кафель и светло-голубые шкафчики. Лениво скользит по поверхности длинного стола пальцами, собирая пыль. Доходит до края и останавливается около горсти из бумаг и пары тетрадей. Несмело касается листов и перелистывает каждую тетрадь, собирая глазами по кусочкам знакомый аккуратные почерк. Поворачивается к холодильнику, сталкивается с парой фотографий, прицепленных за магниты, и одним рисунком, кажется, первым из всех, что ей подарили ученики. Также беззвучно оказывается у дверцы, срывая одну из фотографий, видя на ней широко улыбающуюся блондинку с дипломом в руках и серыми глазами, полными надежд на счастливое будущее. Морщится, но бережно кладет карточку на гарнитур. Направляет взгляд на перевернутую фоторамку и одним движением возвращает ей правильное положение. Сразу видит их фотографию с празднования нового года. С расстояния рассматривает ее аккуратное лицо, осыпанное светлыми волнами, видит нежно-розовое платье на ней и себя, аккуратно притянувшего Рию к себе. Обращает внимание на их пьяные и веселые улыбки и, кажется, на Эллисон, случайно попавшую в кадр.       Ностальгия бьет неприятно, не жалея. Мягкой и светлой грусти не следует, только ноющая тоска и неясное отчаяние, абсолютная ненавистная беспомощность. Слабость, вытеснившая гнев, оседает во всем теле тяжестью, перерастает в сухое безразличие, пустоту.       Пятый слышит редкие и нервные шаги Диего, чувствует на себе его травящий и обеспокоенный взгляд. Но игнорирует несчастные потуги брата и бездумно обращает взгляд на пустеющий сад. —Тебе нужно отпустить ее, — говорит в тишину пыльной кухни Диего, но не находит оклика на свои слова.       Продолжает беззвучно следить за Пятым, не видя его лица. Направляет взгляд в том же направлении, но находит только серый сад, пустые деревья и укрытую рыжими листьями землю с тонкими проблесками засыпающей травы. Обратно переводит взгляд на брата, видит его сжатые кулаки, в которых меж сцепленных пальцев тлела сигарета, смотрит на его редко вздрагивающий кадык и напряженные плечи. —Поехали, — холодно отрезает Пятый, не поворачиваясь на брата.       Дорога обратно занимает меньше времени и пропадает под тяжестью век. Они все так же молчат, почти игнорируют присутствие друг друга, слышат только несвязную мелодию по радию.       Пятый не использует дверцу автомобиля, сразу же пропадает, не попрощавшись. Грузно выдыхает, вставая на холодный, влажный асфальт, и смотрит в сторону своего нового безликого пристанища, дома, половину комнат которого он даже не заставил. Хрустит шеей и костяшками рук, проклиная хлопок за своей спиной. Быстро оборачивается за спину, долго и пристально смотрит на Диего. —Я звонил Эллисон, и она с Лютером приглашает нас на ужин. Может, ты поедешь со мной? — с кристальной надеждой спрашивает второй, не сводя глаз с брата. —Нет, спасибо, — отказывается Пятый и грустно улыбается, — Я точно испорчу ваш вечер, — быстро заканчивает он и отворачивается, коротко помахав на прощание.       Исчезает за входной дверью. Оказывается в привычной тишине и пустоте. Молча скидывает с плеч куртку, отбрасывая ее на танкетку, стягивает сапоги и проходит дальше в коридор, но останавливается, не дойдя до кухни. Быстро обращает взгляд к закрытой двери, к которой уже давно потерял, если не специально выкинул ключи. Внезапно отправляется в распростертые объятия бездны.       В глаза ударяет темнота небольшого помещения. Ориентируясь только на мышечную память, Пятый касается выключателя, заполняя комнату искусственным светом. Секунду щурится и часто моргает, проявляя перед собой обстановку. Быстро цепляется взглядом за закрытое плотными шторами окно, неприглядный стул и стол, усыпанный беспорядочными, лихорадочными записями и решительно переводит взгляд на стены, укрытые фотографиями, подчеркнутыми заголовками и отголосками его мрачной памяти. Удивленно смотрит, словно впервые видит все вокруг себя. Почти беззвучно, под стук нарастающего сердцебиения пожирает глазами каждую найденную им улику подозреваемого. Смотрит на разрушенную надежду, оказавшись в центре своего безумия и одержимости.       Тревожно поджимает губы и трусливо отводит взгляд, стыдясь своего поражения. Находит глазами среди всего хаоса на столе два оригами. Все те же журавлики, один из которых собран ее руками. Он четкий и аккуратный, в некой степени благородный, не такой, как у Пятого: он так и не смог сложить ни одно оригами, похожее на ее. Каждое получалось кривым, слегка косым и мятым.       Почему-то Пятый усмехается и берет журавлика Рии, внимательно осматривая его со всех сторон.

                  —Зачем ты подрисовываешь им глаза? — спрашивает Пятый, обнимая девушку со спины за плечи.

            —Дети часто спрашивают меня о том, как они могут летать, если не видят пути. Поэтому… — тянет Рия, ставя точку маркером, немного растекшимся по белой бумаге, — Пусть у журавликов будут глазки, — она мягко улыбается и поднимает голову навстречу Пятому.

      Пятый хмурится и почти роняет оригами. Резко поднимает глаза обратно на доску, жадно вбирая информацию с каждого кусочка бумаги. Медленно загорается от непонятной смеси внутри, казавшейся обидой и гневом.              Журавлик небрежно летит на стол, слегка смещая оригами Пятого. Он подходит к записям, не понимая, чего ожидает от происходящего. Возможно, внезапного озарения, предвиденья и явного решения неисправной задачи. Но сталкивается только с сочащимся прошлым, горькой и соленой безнадежностью и мрачным, саднящим отчаянием. Давится подступающей яростью и реальностью, в которую никогда не поверит.              Стремительно удаляется из своего кошмара наяву. Быстро оказывается на кухне, лишь вскользь задевает взглядом разбитую керамику и высохший темными пятнами кофе. Громко хлопнув шкафчиком, достает неоткрытую бутылку алкоголя, даже не обращая внимания какого именно. Всматривается в темную жидкость, утопая в чернеющей ярости. Истошно кричит и кидает бутылку на пол, превращая ее в звездную россыпь из стекла. Громко вдыхает, сжимая до побеления кисти. Долго смотрит на осколки и растекшееся спиртное. Оставляет на ладонях ноющие следы от ногтей, но не чувствует тишины. Ощущает резко возникший вой, кричащий, писклявый гул.       Подрывается с места и склоняется над стеклом, мечтая скорее убрать следы его проявившейся слабости. Быстро собирает осколки и непроизвольно сжимает ладони до острой боли. Плотнее впивает стекло в кожу, роняя голову на холодный кафель. Бьет по плитке кулаками, разнося кровь, и рвано кричит, не находя облегчения.              Боль не приносит ни отупления, ни секундной истомы. Она стала давно привычной и неделимой с ним. Медленно шествует с ним рядом, не давая спокойно вдохнуть, рвет изнутри, совсем забывая, что та уже давно не физическая.       Пятый переворачивается на спину, не выпуская стекло из рук. Бездумно заглядывает потолок, задыхаясь от рвущей груди злости и беспомощности. Больше не кричит, не находит сил. Устало закрывает глаза, слыша первые капли дождя, ударившие по окну.