Оригами

      Пахнет сладко. Согретым деревом, дубом, воском ванильных свеч, диффузором с жасмином. Недельным дождем, влажной землей и асфальтом. Пеплом сигарет и черным кофе.       Пятый раздраженно шипит, когда бездумно касается раскаленной турки. Злится только потому, что не видит Рию уже шесть дней, невозможно вязких и мучительных дней. Бесится, когда зачеркивает очередной день календаря без ее рук. Недовольно ведет плечом, беря чашку с кофе, идет к окну вдоль светлых шкафчиков, задевает молочную столешницу рукой, отбивая незамысловатый ритм пальцами. Смотрит в непримечательную даль за окном сквозь плотную пелену надоевшего дождя. Невозможно раздражает, прилипает сыростью и гнилым мраком. Ищет ее силуэт среди погнутых деревьев, высматривает глуповато-яркий розовый зонт, в который она влюбилась сразу, только зайдя в магазин.              Рии в целом свойственно влюбляться слепо, бездумно, обязательно взахлеб.       В их первый год Пятый не может привыкнуть к тому, что учителя не все время привязаны к одному кабинету и школе. Оказывается, выездных экскурсий и обязательных курсов по повышению квалификации, тем более у молодых учителей, неприлично много, в отличие от его терпения и готовности беспрекословно ждать.       Но Пятый послушно ждет после нескольких отказов с ее стороны на его предложение поехать с ней. В тишине кухни варит кофе, не забывает зажигать ее любимые свечи, всегда надеясь, что она вернется на день раньше. Пробует готовить, чаще безуспешно, но он все еще пытается удивить ее самым простым сочетанием муки и яиц, прошедших через неумолимый жар духовки. Старается стать правильным, обычным человеком около нее. Не признается себе, что с затаенным восторгом ждет скрипа двери, злых из-за дождя шагов и ее усталых объятий с мягким шепотом недовольства. Все еще не признается в том, что смертельно скучал, даже в тот момент, когда Рия устало заваливается в дом, гневно проклиная метеорологов, свою невнимательность и жуткую осень на севере Канады. —Когда-нибудь я обязательно получу права, — злобно бурчит девушка, скидывая с плеч огромный черный шарф, не поднимает глаз на Пятого и тянется к молнии на сапогах, — Погода ужас. Предлагаю нам засесть дома до конца выходных, — тараторя, дополняет она себя и с облегчением стягивает обувь.       Наконец быстро смотрит на Пятого и на мгновение замирает, находя его мягкую улыбку. Рия неловко мнется, краснеет и выпрямляется, сразу же откидывая волнистые волосы за спину. По-детски закрывает глаза, дуется, когда он молча влечет ее к себе, утягивает в необходимые для обоих объятья. Успокаивает, тихо гладит по спине, уткнувшись носом в ее влажные волосы, и находит взглядом сухой зонт за комодом. Зарывается ладонью в песочные пряди, привычно путается и спокойно выдыхает. —Дай я разденусь, у меня пальто сырое, — неловко шепчет Рия в его шею и несильно отодвигается, — После горячий чай, и я вся твоя, — улыбаясь, добавляет девушка и быстро целует в кончик теплого носа.       Тенью выскальзывает из рук Пятого, спешит скорее расстегнуть тяжелое пальто, пока он с интересом следит за возникшей суматохой, опираясь о косяк двери на кухню. Млеет от одного ее присутствия, сразу забывая о прошедших днях, дожде за окном и печенье, сгорающем в духовке, только предугадывает тихое недовольство и упрек в ее фирменной учительской манере. Въедается темным взглядом в открывшиеся острые плечи, худые руки, не скрытые под коротким рукавом блузы, сбитые пряди светлых волос и лицо, застывшее в снисходительной мягкости. —Хватит не меня так смотреть, — тихо смеется Рия и подходит к Пятому, — Никуда я больше не денусь и не исчезну.       Сплетает их ладони и улыбается, устало смотря в его затихшее лицо. Мягко поглаживает горячую кисть большим пальцем и нетерпеливо зазывает в комнату, желая без слов пропасть в уютных стенах и тепле его рук.       Но она исчезает.       Перед глазами мелькает текст безумной, глупой и совершенно неразумной статьи. Сбоку мнется брат, нервно постукивает по рулю и до отвращения покладисто ждет реакции Пятого на предоставленный сборник безумной мысли. Диего разрывается от напряженного ожидания, удушающей тишины, глупого бездействия и готовности в любой момент оборвать яростное рвение брата. Тихо смотрит за тем, как он в четвертый раз перечитывает статью местного издательства, иногда замедляется, вчитываясь в конкретные предложения, содержание которых второй уже успел выучить часом ранее, когда только получил в руки это недоразумение.       Экран блекнет, в секунду чернеет. Планшет злостно летит на заднее сиденье машины под приглушенный рык. Пятый потирает переносицу, бездумно ударяет по дверце. Сдерживает крик, кусая щеки, больно жмурится до красной пелены под веками, воет внутри и вгрызается пальцами во влажные волосы на затылке. Часто дышит, теряется в салоне и очерчивает бешеным взглядом резиновый коврик под ногами. Пытается успокоится, вздохнуть носом воздух, пропитанный бензином и кожей. Но давится, не в силах проглотить разрастающуюся панику. —Они издеваются, — злобно хрипит Пятый, отчаянно цепляясь за шелест сбоку от себя, — Эти мрази серьезно решили, что? — он не договаривает, нерешительно подгибая губы, выдыхает. —Решили, что она причастна ко всем этим убийствам? — отстраненно дополняет его Диего, мельком взглянув на заднее сиденье, — Поверили в то, что она соучастница? А теперь внушают этот бред остальным, приправив все мистикой Хэллоуина? — с умело скрытым беспокойством говорит он, считывая каждую мышцу, сокращающуюся на пальцах брата, чувствуя растущий гнев и слепящую, безудержную кровожадность, — Ты помнишь, что пообещал мне? —Завались, — яростно плюется Пятый, — Закрой рот, — рычит он, стискивая челюсти.       Диего недовольно закатывает глаза и сглатывает кислоту. Но молчит. Послушно закусывает язык, тошнит от своей покорности. Скрещивает руки на груди и пусто смотрит за внутренней борьбой брата, топит беспокойство за заразительным гневом. Насильно требует увести глаза с его бледного лица и впадин под глазами, но, как назло, очерчивает вновь каждый болезненный изгиб, фиолетовую синеву и останавливается на дрожащих ресницах. Громко сглатывает и отдергивает себя, обращая глаза к мраку за окном. Успокаивается, рассматривая контрастных, ярких детей с характерными пакетами для сладостей, выдыхает спокойнее, видя красочные декорации, словно вырывающие из черноты, клубящейся около Пятого. —Ты же знаешь, как Рия любит детей, — бессильно шепчет Пятый, не убирая рук с головы.       Диего кривится и вздрагивает всем существом, снова слыша, как Пятый говорит о ней в настоящем времени, словно та все еще варила ему кофе по утрам, цепляла на него шапку в особо холодные дни, заботливо целовала в лоб каждый раз, когда тот умудрялся простыть, грела собой, будучи единственной причиной для существования. —Ее непричастность должно доказывать не это, а могила, вырытая на местном кладбище, — хладнокровно, слепнув от черной тоски по ней, произносит второй, — И было бы неплохо, если бы ты сам помнил об этом, — несдержанно и небрежно спадает с его языка, срывая с Пятого остатки благоразумия. —Она жива, — шипит он, запрокидывая голову к лицу брата, — И даже не пытайся внушить мне обратное. Пока я собственными руками не коснусь ее бездыханного, холодного тела, я никогда не поверю в ее смерть, — яростно чеканит Пятый, хватая Диего за ворот куртки. —Не глупи. Ты знаешь, какая была кровопотеря, — устало противится второй, в который раз закатывает глаза, — У тебя было почти два года на то, чтобы принять блядский, мерзко-реальный факт: Марианна мертва, — презрительно говорит Диего, кидая в топку последнюю надежду на их совместное здравомыслие. —У тебя было больше семи лет, чтобы смириться с тем, что дочь той суки кинула тебя, — ядовито защищается Пятый, сильнее впиваясь пальцами в кожу воротника, — Только ты что-то не преуспел в этом и так не нашел ту, которой смог присовывать на регуляре, а не обходиться жалкими кратковременными романами и сомнительным перепихоном, — бездумно улыбается он и спадает в горящую пропасть. —Знаешь, почему ты не можешь успокоиться, а? — сгоряча спрашивает Диего и срывает его руку с крутки, — Ты себя изнутри сжираешь, зная, что именно по твоей вине Мара ушла тогда ночью, — без разбора продолжает второй, не ощущая и не замечая дозволенных границ, — Ты же еще тот мудак, наговорил ей всего, а она, бедняжка, не выдержала, убежала. Только ты один виноват в ее смерти. Но ты пытаешься снять с себя ответственность, перекинув всю вину на других. Отчаянно мечтаешь, чтобы все это оказалось бредом, а она по счастливой случайности осталась жива! — кричит он, рассекая рукой воздух, — Пойми уже, ты и есть тот, кто собственными руками убил свою единственную причину для существования!       Яростный крик тонет в разразившейся тишине салона, пропадает под поблекшими глазами и разрезается громким дыханием. Мир на мгновение замирает, пропадает под слоем холода и серости в окружении кожи. Рядом, за окнами, сочными пятнами пробегает группа детей, мельтешит рыжими тыквами и мантией супермена, дешевой синтетикой и горсткой блесток. Исказившийся пространством смех не пробирается за стекла и продолжает скользить между голых скелетов деревьев. Пятый пусто смотрит сквозь Диего, не видя ни его лица, ни скопившейся в глазах ярости. Не слышит чужого дыхания, тонет в своем бешеном сердцебиении, больно отдающем по ребрам. Его бьет. Выворачивает. Ломает изнутри. Но не отрезвляет. Он почти кричит, тонет в ужасе и разгоревшейся вине. Пропускает вдох, давится застрявшим воздухом и бездумно цепляется за заблокированную дверцу. Слышит смеющиеся щелчки ручки, рычит и исчезает.       Ноги путаются, подкашиваются, тонут в вязкой слякоти. Его тянет вниз, ближе к грязи и сгнившим листьям. Он бьет руками по земле, бездумно, рьяно, пачкая пальцы, бинты и занося клочки гнили под ногти. Уже не пытается дышать, зацепиться за серость вокруг и умерший вместе с ней сад. Слышит отвратительно правдивый, режущий голос брата. Роняет лоб на сжатые кулаки, впивая ногти в огрубевшие ладони. Редко глотает воздух. Задыхается. Давится виной. Правдой. Блядской действительностью. Мечтает умереть, но не считает себя достойным спасения. Кричит.

**

      Диего сбивает несколько блеклых ассистентов, без разбора просачиваясь к кабинету. Яростно очерчивает неумолимо длинный коридор, усыпанный пауками и паутиной, пачкает землей серый пол и врывается за спасительную дверь. Убивает петли и заставляет стены дрожать. Бросает планшет на стол, сумку — на пол. Бездумно бьет по мусорному ведру, разносит бумагу по невзрачному полу и яростно рычит, ударяя кулаком по дереву. Кажется, злится на себя и на свой длинный язык, но не забывает мазнуть гневом по Пятому. Мысленно считает до бесконечных сотен, но отвлекается на безумный голос брата и сумасшедший отблеск в его глазах. Скидывает со стола листы и старается сдержать крик, не желая привлекать большего внимания.       Но его бурное появление не остается незамеченным в участке, где его и так ждут весь последний час. Мартин терпеливо, с пониманием возникает на пороге, тихо стоит и ждет, устремив взгляд на рвано поднимающиеся плечи Диего. Косится на оглушающе громкие часы, блеклый циферблат, следит за секундной стрелкой и слушает беспокойное дыхание второго. —Я в норме, — опережает любые вопросы Диего, — Просто неудачная встреча с семьей, — спешит оправдаться он и шумно выдыхает. —Я бы хотел посочувствовать тебе, но оставлю это на вечер, — напряженно начинает Мартин и ведет ладонью по косяку двери, — У нас весь участок превратился в пороховую бочку всего за два часа. Эта никчемная статья, информация, просочившаяся в массы, долбанный Хэллоуин в придачу, — нервно произносит он и бросает взгляд за плечо. —Мы будем делать что-нибудь со статьей? Или просто игнорируем? — тяжело спрашивает Диего и садится на корточки, начав кидать разбросанные листы обратно в мусорное ведро, прежде вернув его на место. —Игнорировать убийство набожной семьи и двух детей не получится. Мы и так на плохом счету у общественного комитета, — быстро отвечает Мартин, спокойно смотря на пришедшую Меган. —С огнем борются огнем, — невозмутимо бросает криминалистка и сталкивается со скептичным взглядом Диего, — После твоего фееричного ухода я предложила Дженсену воспользоваться услугами конкурирующего издательства и опровергнуть сказанное, а после всю ситуацию сгладят нанятые журналисты. —И он реально согласился на этот бред? — ядовито возникает второй, не теряя скептицизма. —Удивительно, но он счел мою идею крайне разумной, — вдохновленно заявляет Меган и широко улыбается, косо смотря на сидящего на корточках Диего, — Ты упустил банку энергетика под стулом, — невзначай указывает она и смело заглядывает в раздраженное лицо второго. —Мартин? — сквозь зубы цедит он и смотрит на следователя, которого, кажется, и вовсе начала забавлять вся ситуация. —Думаешь, мы можем противиться начальству? Новая статья, так новая статья. Нам лучше заняться последней жертвой, — невозмутимо говорит он и оборачивается на Меган, — Есть что-то новое? —Абсолютно то же самое, если не считать способа убийства, — немного поникнув, произносит девушка, — Снова эта несчастная птичка, отсутствие глаз, ребенок десяти лет, рожденный в двадцать первом году. Никаких отпечатков на теле, на оригами, следов на месте преступления так же нет. Ни волос, ни биоматериала, ни окурка сигарет — абсолютная пустота и, — не договаривает она. —Отсутствие мотива, подозреваемых и провокационная статья, — быстро обрывает ее Мартин и тяжело выдыхает. —И набожные мамочки, которые могут поверить, что в городе объявился дух мстительной учительницы начального звена, удивительно совпав с Хэллоуином, — сосредоточенно дополняет она, в неведении поднимая брови, — Нашли же журналюги на чем заработать. —Может, ужасная криминалистка? — со злой издевкой говорит второй, довольно смотря в резко огрубевшее лицо девушки. —Ну, так попробуй вытащи Ноилза из отпуска, или что он сейчас делает? — огрызается Меган, резко разворачиваясь, и быстро исчезает в проходе. —Ничего не говори, — раздраженно предупреждает Диего, наконец поднявшись с пола, — Она невыносима.       Мартин скептично запрокидывает брови и криво улыбается. Склоняет голову вбок и глушит издевательский смех, смотря за нервной рассеянностью Диего и очередной стопкой бумаг, разлетевшейся по столу в полумраке кабинета. —С чего ты решил, что я стал бы говорить именно о Меган? — спрашивает мужчина, скрестив руки на груди, — Для нас важнее поехать к родителям последней жертвы, чем лишний раз упоминать молодую криминалистку, не так ли?

**

      Дом встречает пустотой, что стала единственным жильцом этих пыльных стен, растворяет всю злость, искрящуюся под кожей, слепое раздражение и разжигает вину, подкормленную страхом и тихой паникой. Его собственный кошмар и хранилище умершей жизни стоит смирно, скребется прошлым и кричит тенями. Пятый тонет, смотря на блеклые цветы ирисов, поселившиеся в обоях коридора, около фоторамок. Давится серостью, мраком и холодом осени, загнавшей его внутрь подальше от изнывающих счастьем обывателей, мечущихся со сладостями и нелепыми выкриками. Он не решается сойти с ковра, мнется, медленно стягивая с ладоней испачканные повязки. Безразлично рассматривает порезы и усмехается, нервно и неосознанно. Прячет бинты в кармане куртки, въевшейся в кожу холодом и липкостью. Все еще стоит, оглядывая полосы на грязном полу, редкие более темные пятна их шагов, ведущие на кухню. Теряется в тишине и отвратительной пустоте места, что однажды стало его единственным домом. Отчаянно сглатывает страх и нерешительность под первый скрип половиц.       Игнорирует способность и проходит весь первый этаж, очерчивая каждую комнату шагами. В открытую изводит и мучает себя, впитывая режущие осколки воспоминаний, сочащихся из всех стен, мебели и фотографий. Ворошит упокоенное прошлое, тревожит память, беспокоит спящее пристанище. Раздражает сонные стены скрипом протестующих половиц. Будит почерневший, исказившийся дом, который как будто оживает и в ответ отравляет, мстит холодом и душит. Давит стенами, уводит из-под ног пол и путает в нитках ковров. И словно тот сам тоже верит, что он убил ту, кто заставляла цвести кустарники роз на заднем дворе, приносила тепло и уют, освещала и наделяла жизнью эти стены, все вокруг.       Окружающая действительность сплетается в клубок серости, страха и паники где-то на грани безумия. Воздух застревает в горле, когда тело пробивает крупная дрожь. Глаза заслоняет густая тьма, налипавшая со всех сторон непроглядным слоем сумрака, хранившего завлекающий шепот и ее чистые слезы. И он успевает вырвать себя из хватки истерики, отчаянно взявшись за ручку двери ее кабинета.              Там все так же: он не трогал и никому не позволял. Пятый знает, что открыв небольшой шкаф слева от двери, найдет полки, заставленные папками, планами уроков и стопками старых тетрадей. Они все кажутся приторно-яркими в окружении серости и пыли, которая не попала сквозь плотно закрытые дверцы. Он непроизвольно тянется к розовому блокноту на кольцах, уже забыв содержание, но его прерывает мерзко громкий звонок телефона, который он сбрасывает не глядя. Отдергивает блеклый взгляд с помятых листов и заглядывает вниз, в отсек около пола, там, где лежит большая коробка, обшитая хлопковой тканью в мелкий цветочек, с рисунками, открытками и благодарностями учеников. Аляпистые, кривоватые портреты, которые Пятый всегда считал глупыми и несуразными, сейчас же кажутся чем-то непередаваемо ценным, как и имя, старательное выведенное детской рукой — Мисс Морианна, с ошибкой.       Ее стол, в первом ящике, хранит коллекцию закончившихся гелевых ручек, несколько мастерски заточенных карандашей, ластик и ни одной точилки. Над столом пробковая доска с календарем двухлетней давности, полки с учебниками, ноутбук и остальная избитая для учителей классика. Пятый валится на мягкий стул, снова будучи прерванным звонком, и начинает тихо открывать каждый шкафчик стола. Ничего не ищет и не ждет, просто бездумно осматривает листы и тетради, блокноты, пролистывает несколько учебников и оставляет все на столе, уничтожая свойственный для нее порядок. Садится на пол, на мягкий грязно-белый ковер и выдвигает нижний ящик, сначала находя взглядом только фотоальбомы с классом, а после и следы ее забвенной осени.       Ужас подступает незаметно и застревает под ребрами, остается в оглушающем сердцебиении и лихорадочном дыхании. Руки дрожат, а пальцы белеют и немеют, держа баночки с транквилизаторами. В мгновение он исчезает в тех днях и вспоминает все: слезы, припадки, ее лишенные света, пустые глаза и ее разрушенную жизнь. А после, роняя препараты, находит все заключения врачей из клиники, начиная гинекологом, заканчивая психотерапевтом. Рьяно вынимает каждый листок и разбрасывает по полу, окончательно пропадая в прошлом, среди калейдоскопа листов и кричащих диагнозов. Дрожит, разучившись дышать, и поднимает фото узи, не читая прикрепленный протокол. Комната теряет границы, мебель — очертания и прогибается под серым светом пасмурного неба. Пятый ничего не слышит, бездумно разглаживая фотографии, не различая текста, и теряет смысл происходящего.       Не помнит, когда комнату разрезал надоевший телефонный звонок, не понимает, почему в этот раз он ответил, сглатывая скопившийся ком из ужаса. —Да? — хрипло бросает Пятый, роняя листы, и мечется растерянным взглядом по бесцветным стенам. —Пятый, — раздраженно, привычно строго говорит Диего и громко выдыхает в трубку, — Эллисон приглашает нас на ужин. Я пообещал, если не поклялся, что ты придешь, — напряженно, сквозь обиду произошедшего, заявляет второй, — Надеюсь, ты понял, что выбора у тебя нет. —Ужин? — бездумно-весело шепчет Пятый, улыбаясь. —Все нормально? — взволнованно спрашивает Диего, но в ответ слышит обреченный смех, который Пятый не в силах сдержать, — Где ты? —Дома, — с нервным смешком, легко отвечает Пятый, опираясь о шкафчик стола, — Я дома.