Яркость

Пара часов дрёмы — вот и всё, что перепало Мире. Уснуть мешало трепыхающееся, как у зайца, сердце и унылые попытки плакать, не издавая шума. Мало кто мог расслабиться, будучи ослеплённым, но остальные хотя бы умудрялись вести себя тихо. Немного забыться командор смогла уже после смены караула, когда место Ланна возле неё заняла Уголёк. Паршивая выдалась ночка — и одна из самых долгих за всю сознательную жизнь. Казалось, Мира очутилась на дне грёбаного колодца, из которого не виднелось выхода, и даже далёкого, но всё же реального кружочка света над головой не было и в помине.

***

— …Хватит увиливать, еретичка. Если тебе удалось вернуть зрение, это можно сделать со всем отрядом. — голос Деренге неприятно царапнул по ушам. — Если ты не окажешь содействие, это будет расценено как саботаж. Ненио — а обращался он именно к ней — не среагировала ни на угрозу, ни на рычащие, низкие нотки, что могли вызвать тревогу буквально у кого угодно. Однако этим кем угодно в который раз оказывалась командор. — Никакого саботажа, мальчик-гном. Слепота, а точнее, состояние незрячести — крайне непрактичное состояние. Если оно и было, как ты настойчиво утверждаешь, то я просто о нём забыла. Когда ты о чём-то не помнишь, можно считать, что этого не было. Попробуй на досуге. Я всегда пользуюсь этим методом. Диалог закончился обоюдным молчанием, кажется, скрипнули чьи-то зубы. Мира выползла из-под плаща и обратилась лицом к разрушенному потолку храма. Вряд ли светило поднялось высоко, так что жжение на лице и в глазницах было списано на ночные рыдания. Те самые, которые она молча пускала в жилетку Вольжифа, уткнувшись ему в плечо.  Впрочем, Угольку после караула тоже перепало командирских слёзок. — О, ты проснулась, моя помощница! — Ненио склонилась над Мирой, перекрывая свет. — Я не советую тебе смотреть на солнце. Оно выжигает глаза до труднорегенеруемого состояния. Вернуть зрение с подобными повреждениями на порядок сложнее, а без магии невозможно вовсе. Ты же не хочешь быть бесполезной? — Кицуне замолкла лишь на мгновение, вероятно, вопрос был поставлен риторически. — Хм, интересно, насколько сократится продолжительность жизни, если выколоть себе глаза?.. Из всей тирады Мира услышала только слово “невозможно”. Она туго сглотнула и перекатилась набок, бегло ощупав платок, который так и не сняла на ночь. Затем осипшим голосом попросила: — Отведи меня в туалет, пожалуйста.  И когда кицуне вздернула её за руку, внезапно выяснилось, что командор способна стоять на ногах. И даже идти на них.

***

Возвращались в лагерь той же дорогой. Ненио щебетала что-то о своих исследованиях, и уже через полминуты её речь слилась в однообразный белый шум: панацеи от проклятия у неё не было, а поделиться своим исключительным талантом она тоже не могла. Поэтому командор, безутешная, опухшая и липкая, вяло плелась рядом, и единственной, хоть сколько-то напряжённой частью её тела, оставалась рука, судорожно вцепившаяся в руку кицуне.  Лиса, внезапно поняла Мира, находилась в своём зверином облике. И в тот момент, когда осознание коснулось её воспалённого разума, её тело содрогнулось: не похожая на человеческую, когтистая конечность навязчиво напоминала демоническую.  ...А чью-то бодрую перепалку она услышала, даже не переступив порог злополучного храма. — Это было не состязание! — голос Вольжифа тянулся, как у обиженного ребёнка. — Будешь теперь потешаться надо мной, а? Сваришь мне свой хвалёный супчик и будешь смотреть, как бедняга Вольжиф промахивается ложечкой мимо рта! Этому вас учили в ваших уютных пещерках? Раздался глубокий вздох примерно с того же направления. А также кто-то — Мира не поняла, кто именно, — с характерным звуком бросал камешки на плитку. — Я не пытался вылечиться раньше тебя. Я просто медитировал. — Ланн был несколько раздосадован, но старался не подавать виду. — Я делаю это каждое утро и перед сном. Эта такая… ну,  не знаю, дыхательная практика. Конечно, я могу научить и тебя, но на это потребуется намного больше времени, чем займёт путь до Дрезена.  — Насколько дольше? — обида в голосе тифлинга сменилась плохо скрываемым интересом. — Полагаю, что ощутимо. Но ты парень сообразительный, пары месяцев тебе точно хватит. Правда, как видишь, даже у меня не получилось освободиться за один раз. — Я как раз ничего не вижу, глупый ты монгрел. Толку от тебя! И вообще, уйду я от вас. Вот сяду в уголочке и буду плакать, как де… Тифлинг заткнулся на полуслове: то ли обладал действительно отличным слухом, то ли ему попросту закрыли рот. Судя по булькающим звукам возни, имело место именно второе. — Мира! — шорохи прекратились, и звучание Ланна стало немного ближе. — Я смог избавиться от проклятья!  Монгрел несколько замешкался, вероятно, не понимая до конца, с какими эмоциями стоило подавать эту информацию. Тем более что вид у командора был не самый презентабельный, да и в целом, мягко говоря, небоеспособный.  Её в свою очередь покоробила эта новость: она тоже не имела представления, радоваться или плакать. Оставаться слепым довеском к собственному отряду, да ещё и во время смертельной вылазки, ей определённо не хотелось. И если сочувствие Уголька и полнейшую... индифферентность Ненио ещё можно было кое-как вынести, то предстать слабой перед кем-то вроде Ланна было более чем унизительно (а теперь не только слабой, но и опухшей от слёз.) …О Деренге она старалась не вспоминать вовсе. Его компактная черная фигура была заботливо упрятана в глухой ящик и задвинута в самый тёмный уголок сознания. Дважды опозоренную, Миру спасал лишь тот факт, что параликтор тоже был бессилен перед проклятием и оставался почти столь же бесполезным, как и она. Бесполезная, бесполезная… Кто-то увёл её за руку, усаживая к костру, сунул в руки плошку с травяным чаем. Прислонившись бочком, Уголёк подавала ей сладкие сухари, а те, приторные и твёрдые, отчаянно не хотели пролезать в глотку. Горло болело, опухло, не хотело порождать голос и как-то подозрительно, судорожно сжималось, стоило лишь на миг прислушаться к ощущениям. Волнообразная паника не отступала ни на шаг, будто проснувшаяся вместе с Мирой и готовая упокоиться только с ней же. Лицо горело. Горячий чай делал это жжение практически невыносимым. — ...Двое поправились, итого имеем троих здоровых бойцов и троих слепых. — Деренге был по обыкновению сдержан, но даже в его интонациях пробивались нотки напряжённости. — Очевидно, что мы не знаем, как исправить состояние проклятых, не можем выяснить, почему не получается им помочь, а до Дрезена минимум полтора суток. И это если идти по дороге маршем, а не так, как вынуждены передвигаться мы. Собственно, возникает вопрос: как мы поступим? Будем пробиваться в таком виде как есть, или останемся здесь, в слепой надежде на случайное исцеление? Я бы не стал уповать на это, но во втором случае… — …Командор? Мира встрепенулась, словно бы ото сна. То, что она плохо спала ночью, путало её скачущие мысли лишь сильнее. — Что? — Пошлём гонца или будем держаться вместе? — терпеливо повторил Ланн. Кажется, этот вопрос задавали уже по второму кругу. В этот раз командор ответила быстро, но не по существу: — Я сейчас, — сказала она. Как если бы собиралась что-то предпринять, однако на деле не сдвинулась с места.  Ненио и Уголёк ощутили колебание магии, Вольжиф настороженно замер, словно предвосхищая чужое колдовство. Его беспокойный хвост, который он сейчас нарочно берёг и прятал, сам по себе выбрался из-под плаща. …Командор же собралась всеми своими силами, и тёмными, и светлыми, и даже такими непонятными и странными, какие ей доселе не приходилось замечать. Подобно тому, как перед ней представали ауры существ, требующих исцеления, светящиеся пятна спутников проступали перед глазами. Ещё не зрение в полном смысле слова, но что-то аналогичное, пускай и бесформенное до безобразия. Она развела руки в стороны, — совсем чуть-чуть, — а затем неожиданно узрела иных светлячков: поменьше и подальше, но их было довольно много, а главное — все они неумолимо приближались, будто стянутые арканом… — На нас нападают. — хрипло произнесла она. Истошно застрекотала ворона. — Да господи боже мой! — оброненная Вольжифом утварь рассыпалась по полу. — Что ж я маленький не помер? — Используй тень! — по наитию скомандовала Мира, а сама сделала то единственное, что с минимальным шансом, но могло помочь союзникам: потянулась мысленно к каждому из них и напитала ведьмовскими чарами. И сделала она это столь самоотверженно и неистово, как только была способна. Золотистое свечение защитного купола смешалось с алыми нитями стимулирующего волшебства. Где-то между ними, то тут то там, возникали цветные всполохи дружественных чар, и каждая крупица её энергии встраивалась в их рисунок. Со стороны обрушенного потолка слышался шелест крыльев, металлический лязг — у входа; вспышка костра с треском обдала лицо и руки, когда Уголёк взяла его пламя вместо того, чтобы творить своё. Этой сиюминутной боли, появившейся и пропавшей, хватило, чтобы Мира разразилась пронзительным, экзальтированным криком. И когда её голос исчерпался, всё уже было кончено. Глаза горели ещё пуще прежнего, но мир внезапно стал обретать ясность. Безнадёжно было испачкано платье: в районе груди — прямо над самым сердцем, — обильно кровоточила уже знакомая, неизлечимая рана. — Они слетаются, как мотыльки на свет. — тихо сказала Уголёк. — Потому что видят, пока не видим мы. Ворона захлопала крыльями и одобрительно застрекотала, будто подтверждая её слова. Сама эльфийка склонилась над Ланном, вытаскивая застрявший в его рептильей половине коготь. — …Шеф, я тут это… — Вольжиф подал голос где-то из-за алтаря. Древний каменный короб все ещё не обрёл чёткость, но был уже хорошо виден. — В общем, я вызвал тень, как ты и просила, и меня как будто мамка по голове погладила: спи, сынок, расти большой и вот это всё — ну ты понимаешь. И как пелена с глаз упала, честное слово! Вот был у Керисмеи подручный с четырьмя рогами, его отец служил аколитом при храме Дезны, так вот он рассказывал, что для здоровья глаза надо хотя бы раз в неделю с мылом мыть. Причём прям чтоб щипало и слёзы лились как из ведра — вроде так полезнее и проймёт сильнее… Так это я к чему: обещаю, что буду мыло в глаза пускать, хоть раз в неделю, но буду, вот те зуб даю! Глазки мои, глазки… без вас как без рук… Когда чёткость всё же вернулась к привычной, Мира вновь окинула их стоянку взглядом. Вокруг раскуроченного кострища были разбросаны принадлежности, поваленный котелок валялся на боку… а ещё, в паре шагов в абсолютно любом направлении, лежали тела опалённых и поверженных демонов. Почти все они были крылатыми, большинство — уродливыми вроками с вытянутыми лицами. Запах горелых перьев вызывал тошноту, которая была бы почти нестерпимой, если бы только Мира съела хоть на крошку больше. По разбитой плитке растекалась тёмная демоническая кровь, а она сама тёрла и тёрла рану за пазухой, всё не веря, что та снова затянулась. — Уголёк права, — обессиленно прошептала Мира. — Я сама это видела. Всего на миг, но мне открылся узор проклятия. Оно привлекает демонов, как маяк.  Она тяжело выдохнула, прислонившись к каменной скамье. Ни на чары, ни даже на слова, сил уже не осталось. А ведь ей нужно было заставить себя сделать кое-что ещё, нечто, на что не хватило бы воли и до этого краткого, но расточительного сражения. Глаза… глаза по-прежнему слезились. И когда она взглянула на каждого из компаньонов, все, кто могли смотреть, искоса или прямо поглядывали на параликтора. А он, казалось, если и не ощущал эти взгляды, то уж точно догадывался о них. И именно поэтому заговорил первым. — Командор. Я считаю, что будет целесообразно меня бросить. Тяжёлые веки неспешно закрывались и открывались, почти как у зрячего, но зрачки оставались абсолютно неподвижны. Ни один мускул на его лице не дрогнул.