Яркость

Грязное пятно проклятия всё ширилось внутри Регилла, опутывая и впиваясь в самую его суть. Липкая сетка магических нитей вызывала невольное отвращение и теперь казалась совершенно неотделимой от своего носителя. Это напоминало кровь, что порой попадается в куриных яйцах: разобьёшь такое на сковородку, а оно тёмное, мерзкое, безнадёжно испорченное… Выход, думала Мира, обязательно должен быть какой-то выход. Время работало против них: неизвестно, сколько его было в наличии, но это казалось даже более скверным, чем короткая, однако заранее установленная фора. Командор обязана выдать готовый план — или хотя бы обдумать жестокое предложение, уже сделанное параликтором. При мысли, что её саму, слепую и беззащитную, оставят на растерзание демонам, её чуть не стошнило. И запах горелых перьев был тут не причём. Ей пришлось прикусить щёку и ненадолго прикрыть глаза. Лучше, увы, не стало. Тем временем пауза затянулась. Очистительные и лечебные заклинания по кругу вращались в голове, но ни одно из них не подходило полностью. Одни были слишком слабыми, другие выжгли бы заразу вместе с кусками духа, который так сложно было сохранить. От живого существа, в общем-то, осталось бы совсем немногое. И Мира продолжала гнобить себя, дрожать, заламывать руки… Точно так же она реагировала много лет назад — когда за малейшую провинность её запирали в подвале. Настоятель храма, давшего ей приют, не приемлил телесных наказаний, а потому предпочитал просто бросать послушников в темноту. Ну разумеется, вот оно! Мира хлопнула себя по колену, и тут же вцепилась в него ногтями. Даже у кого-то настолько некомпетентного имелась некая область знаний, в которой, хотя бы теоретически, она была осведомлённей любого из соратников. Область ненужная и почти забытая, поскольку не имела к ней прямого отношения, но составляющая столь значимую часть храмовой жизни, что за годы её попросту перестаёшь замечать. Сотни связанных с ней предписаний, рекомендаций и правил едва умещались в пухлый пятитомник, а количество послушников, продравшихся хотя бы до второй книги, во все времена было невелико. И в этом Мира мало чем отличалась от большинства. Однако увиденного на практике вполне хватило, чтобы родить сомнительное, но всё же альтернативное решение. И когда оно было озвучено, давящая тишина стала лишь плотнее. Отряд ошеломлённо молчал. Пытался присвистнуть Вольжиф: вытянув губы для свиста, он так и не сделал этого, и его лицо сложилось в нелепую, но полную недоверия гримасу. Впрочем, свою идею Мира изложила прицельно Региллу, ибо пострадать должен был он — зато он один. — Значит, ты приказываешь мне умереть? — невозмутимо уточнил он. Да, всё было паршиво именно до такой степени. — Если ты, конечно, не против… — Никаких “если”. Я рыцарь Преисподней. Когда приказывают, я исполняю. Было непохоже, что он намеревается перечить. Правда, скорее потому, что и без этой инициативы сверху не собирался попадать в плен живьём. — Да, в целом план таков. Я не вижу, на какое расстояние фонит проклятие, но даже то, что я могу ощутить, непозволительно далеко. — Её челюсть сжалась, словно отказываясь говорить дальше. — Но мы попытаемся воскресить тебя в храме Иомедай. В Дрезене есть сильная жрица. Гномий чекан глухо чиркнул по плитке, описывая дугу вокруг своего хозяина. По какой-то невероятной причине, тот казался… почти удовлетворённым. И, если уж говорить честно, Мира понятия не имела, что он может выглядеть менее хмурым, чем, ну… всегда? — Я сделал бы это собственноручно, но тогда шансы на успех сокращаются. — он коротко выдохнул, и этот бесцветный, лишённый выражения звук подозрительно напомнил хмыканье. Разумеется, не в знак насмешки, но некоторого одобрения, совершенно неожиданного в сложившейся ситуации. — Видите ли, боги не любят самоубийц. В остальном же — браво, командор. Твоё решение более изящное, чем то, которое предложил бы я. И это, должно быть, единственная похвала, которую она когда-либо от него получит. Чекан без сожалений бросили на пол. Через мгновение туда же отправились ножны, перевязь с мелочёвкой и адамантиновый пояс — первая часть офицерского доспеха, который, деталь за деталью, методично принялись снимать. — Надеюсь, ты понимаешь, что это твой личный долг как моего непосредственного командира? — зачем-то спросил Регилл. Не дождавшись ответа, продолжил: — Знаю, о чём ты сейчас подумала. Не пытайся переложить ответственность на плечи Ланна. — Да я бы и сам как-то не хотел. — отозвался тот. Ни комментариев, ни шуток от него более не последовало. Мира обернулась к монгрелу в поисках поддержки, но теперь и он выглядел не лучше. Лицо Ланна — обе его половины — застыли, словно маска, за которой он безуспешно пытался спрятаться. Единственной отрадой оставалось то, что Регилл не мог видеть её лица. Вольжиф и Уголёк… сколько бы они ни храбрились, как никогда ранее выглядели в её глазах детьми. И девочка под личиной взрослой, и улыбчивый юноша, которому было не впервой убивать кого-нибудь со спины. Стекленеющим, пристально-любопытным взглядом сверлила параликтора Ненио. — Мальчик-гном, — наставительно заговорила она, — если вдруг начнёшь осознавать себя, попробуй запомнить ощущения. Потом расскажешь о них мне, а я запишу для своей будущей энциклопедии. Регилл не удостоил её ответом, хотя на его лице ясно читалось: он будет рад, если кицунэ составит ему компанию. Вместо этого он сложил поддоспешник к остальным вещам и сделал пару шагов к командору. — Могу ли я… взять твой нож? — голос командора дрогнул, а она сама ткнула пальцем в сторону амуниции. Как будто он был способен увидеть и прокомментировать этот жест. Между доспехом и личными вещами затесались ножны с кинжалом. Вопреки ожиданиям, это был обычный кинжал с обычной рукоятью, не слишком короткий или длинный — и предназначенный для средней человеческой руки. Регилл, по всей видимости, предпочитал сам приспосабливаться к вещам, а не выбирать вещи, приспособленные под себя. В конце концов клинки тупятся и ломаются, а привычного инструмента может не оказаться рядом... Думать о нём в подобном ключе было непривычно, но Мира почему-то отметила эту особенность. Как и впервые за всё время осознала, насколько командным игроком был Деренге. Никто из её соратников, временных или постоянных, не производил столь гнетущего отчуждённого впечатления… но это впечатление тут же разбивалось вдребезги, стоило лишь на секунду подумать головой. Как видно, делала она это не слишком часто. А сейчас было немного поздно. Деренге опустился на колени. В руках у него была верёвка. — Не стоит использовать острые предметы: вероятность успеха ненамного, но выше, когда тело не повреждено. — его голос был полон уверенности, но Мира и сама знала, что он прав. — Смерть от удушения будет предпочтительной. Её накрыло то липкое и безысходное ощущение, которое иногда случается в кошмарах: когда ты убиваешь кого-то или совершаешь преступление, которое видится неисправимым, а весь обозримый мир ополчается против тебя. Ты можешь бежать или прятаться, сдаваться на милость или же биться до конца — суть от этого не изменится. Твой финал предсказуем и неизбежен. Нигде тебе не будет убежища. Она пыталась сглотнуть, но горло пересохло. Сон, в котором она оказалась, никак не кончался. — Не стоит тратить время понапрасну. Я готов к смерти. — в голосе Регилла проступило упрямство, граничащее с торжеством. Безапелляционный командный тон практически заставлял ему подчиниться. — И к воскрешению тоже. Последние слова он произнёс как-то по-иному, словно бы неуловимо мягче. Как если бы это была не просто попытка принудить к действию — но в какой-то мере облегчить и её, Миры, участь. Прошла ещё пара секунд, прежде чем он повернул голову к остальным: — Ланн, руки. Помоги нам. Монгрел колебался недолго. Он подошёл, опустился за спиной гнома и обхватил его запястья, сводя в непригодном для сопротивления положении. Следуя его примеру, Мира тоже подступила ближе. Танцующая от её дрожи верёвка свободно легла на шею в полтора оборота. …Она видела, как дрогнули его ресницы. Видела, как забилась жилка в яремной ямке и с какой скоростью колотилось его мелкое, не ведающее сожалений сердце. Никаких иных признаков беспокойства параликтор не выказывал, а во всей его позе и вот в этом вздёрнутом подбородке читались лишь готовность и толика раздражения. В конце концов, если бы командор соответствовала его представлениям о прекрасном, дело уже было бы сделано, и весь отряд, включая его труп, уже двигался бы по направлению в Дрезен. — Долго мне ещё ждать? — Мы заберём твой доспех и оружие, — рассеянно пообещала командор. — Чтоб тебе не пришлось выписывать себе сто плетей, когда ты придёшь в себя. — У меня будет двести, — поправил он. — Сотня была для Якера, я старше его по званию. Медленно, очень-очень медленно Мира намотала концы верёвки на свои мокрые ладони, подвинулась ближе к Ланну, оказываясь сзади и чуть с правой стороны от Деренге. Она почти возблагодарила богов за то, что из такой позиции не увидит его лица… пока её обречённый и полный отчаяния взгляд не наткнулся на Вольжифа с Угольком. Эти черти смотрели на то, что она делает, и даже не думали отворачиваться. “И к воскрешению тоже”, пронеслись эхом чужие слова. Пытаясь догнать их суть, будто пылинку, кружащую на ветру, Мира упёрлась коленом в тонкую гномью шею и изо всех сил потянула за концы.

***

— Мира, пусти. Чьи-то ладони легли поверх собственных, и они почему-то тянули её назад. Отпускать было категорически нельзя: он же ещё продолжал дёргаться. Он был живой! Решиться на убийство союзника было настолько сложно, настолько мучительно… Это и так было неправильно, правильно было сражаться всем вместе, защищать того, кто сражаться сейчас не мог… И Мира не для того взяла на себя этот грех, чтобы не довести дело до конца. Она не имела права позволить ему вдохнуть, потому что тогда его агония затянулась бы, превратившись в невыносимый, длительный акт садизма. Она не такая — и никогда такой не была. Ей не нравилось даже убивать, что уж говорить о пытках! Регилл должен был умереть, чтобы спаслись остальные, и не заслуживал ни единого вдоха. Но он продолжал сопротивляться. И откуда такая силища в столь крохотном существе? Почему он просто не умрёт? Сдохни ты наконец. — Мира, пожалуйста, уже всё закончилось, — мягкие одеяния Уголька скользнули по спине, когда та обняла её всем телом и крепко обвила руками. Несколько фигур маячили по сторонам: они явно хотели остановить её, но страшились подойти ближе. В какой-то момент Мира вдруг поняла, что совсем перестала дышать. И когда это произошло, хриплый протяжный вдох взрезал ей лёгкие жгучей болью. Она закашлялась, вдохнула снова, — рвано захлебываясь и рыча, — а затем всё-таки отпустила злополучную верёвку. Вывернувшись из объятий, она отшатнулась в ту сторону, где была бы подальше от каждого из присутствующих. Все они были теперь врагами. Они хотели им зла. Они хотели заставить его страдать. — Эй, босс, что-то тебя перекосило, — Вольжиф осторожно помахал рукой, готовый ретироваться в любой момент. — Наш гном-то уже готов. Надо брать руки в ноги и убираться. В действительности это её трусило, а тело рыцаря Преисподней больше не подавало признаков жизни. Оно даже не просвечивалось чарами — будто он и правда уже был какое-то время мёртв. Малейшие следы проклятия, впившегося в его душу, тоже развеялись.

***

Они несли его по очереди, доспехи бросили на полпути. Шли больше суток: сначала днём, затем ночью — заправленные заклятиями и бутылкой густого эликсира, подозрительно напоминающего наркотик. “Зелье выносливости”, ага, как же. Неросианская наркота, забодяженная с примесью стимулирующих чар, — если бы не оно, то Ненио и Уголёк мало чем отличались бы от Регилла в конце пути. Сам Деренге, точнее то, что от него осталось, был завёрнут в собственный параликторский плащ и отчаянно, невыносимо смердел. Ещё из него сочилось… всякое. Это было обычным делом, по крайней мере для того, кто регулярно работал с трупами, но в их славном отряде подобных личностей вроде бы не наблюдалось. Они лишь создавали трупы или наоборот пытались препятствовать этому процессу. Иногда, — не то чтобы слишком часто, — шарили у тех по карманам. Большего, как говорится, и не требовалось. И когда тело павшего спутника наконец предстало перед Арсиноей, жрица лишь пожала плечами: — На всё воля богов, командор. Я сделаю то, что от меня зависит, но обещать ничего не могу. Ни достойная плата, ни заслуженный сан, — ничто из этого не служит гарантией, что всё получится. К тому же, — женщина смиренно смежила веки, — этой ночью очередной малый орден привёз дюжину своих павших, тут уж вы сами понимаете. Они и паладины, и аристократы, к тому же заплатили за них немало — будем поднимать, пока все не встанут… …Одним ясным саркорианским утром отряд под предводительством командора Пятого Крестового похода въехал в главные ворота Дрезена, только-только распахнутые с ночи. Ехал он на двух реквизированных телегах о восьми реквизированных лошадях, а сама командор, говорят, шла — а может быть, и бежала, — впереди процессии и что-то выкрикивала на разный лад. Вроде бы просила помощи, но, возможно, творила какие-то чары — кто их, заклинателей, разберёт? Её приметный красный платок алел в лучах раннего солнца, а потому был виден издалека — так её и узнали. И направилась она не в свою крепость, а прямиком к храму Наследницы. Одни вспоминают, что она была босая. Другие — что держала в руках спелёнутое небольшое тело, похожее на ребёнка. Все они сходятся лишь в одном: жрица, встретившая их на пороге, была бледная, как мел, а глас командора разразился над нижним городом, словно раскаты грома. “Здесь я решаю, кому жить, а кому умереть!”, вопила командор, и каменные стены яруса дрожали от её крика. А того павшего, говорят, воскресили.