Good luck, Silencer

Сказать по правде, я никогда не знала, каково это — иметь семью. Даже близко себе не могла этого представить. Когда я была младенцем, кто-то (предположительно, родственник) оставил меня, наспех запеленованную, у порога одинокой хижины в лесу. Отличный выбор, не правда ли? Не перед храмом Мары, не посреди рынка, что оживает рано утром, не где-нибудь за городской стеной, на худой конец, а в глуши, с небольшим шансом на выживание. Кто бы ни подкинул меня, он, должно быть, всецело полагался на удачу — бежал от чего-то, наверное. Не моё дело. Хижина в чаще леса принадлежала нелюдимому алхимику по имени Анфир Менетий — к счастью для меня, он позаботился о том, чтобы я не померла ни в первые дни, ни в последующие семнадцать лет. Анфир был седым, но ещё не начал стареть, когда мы виделись в последний раз. У него были большие серые глаза и сухое острое лицо — выражение строгой печали, казалось, однажды пристыло к нему на всю жизнь. С раннего детства я прислуживала Анфиру — носила воду из колодца, собирала грибы и травы, готовила еду и следила за тем, чтобы в доме было тепло и чисто — особенно упорно Анфир настаивал на том, чтобы я натирала до блеска склянки для его зелий. О мире вне нашего леса я знала до смешного немного — лишь многотомные труды учёных всего Тамриэля обогощали мои познания о нём. Я читала Анфиру перед сном — он довольно рано выучил меня грамоте, чтобы я могла зачитывать письма, что приходили ему, и строчить под диктовку ответы, пока он занят исследованиями. Как ни странно, писали ему нередко — в основном родственники и бывшие коллеги. Помимо моих повседневных обязанностей, существовала ещё одна, несменная и чуть ли не главная — я должна была вести себя так, будто меня не существует, пока Анфир сам не обратится ко мне, то есть соблюдать тишину, не мозолить глаза и выполнять работу по дому как можно быстрее, чтобы мой покровитель имел возможность проводить достаточно времени наедине с собой. Если я нарушала правила, Анфир наказывал меня. Никогда не забуду длинную деревянную ложку, которую он использовал для варки зелий — я должна была, положив ладони на край стола, смирно стоять, пока он бьёт меня ею по пальцам. Это было неприятно, но куда хуже становилось потом — пальцы плохо слушались и ныли, когда я перебирала сухие колючие травы, в конце концов опухая и становясь несгибаемыми. Я никогда не жаловалась и не плакала — разве что в далёком забытом детстве. Не думаю, что слёзы могли смягчить Анфира — единственной страстью этого холодного человека была алхимия. Да, кстати, о ней — за сбором ингредиентов и в те дни, когда мне разрешалось помогать в лаборатории, наблюдая за процессом, я многому научилась. Кроме того, иногда моя помощь была… скажем так, довольно серьёзной — когда Анфир "угощал" меня ингредиентами, держа наготове зелье лечения. Смешно вспоминать себя, вяло жующую склизкий гриб-гифолому или что похуже, и жадный взгляд Анфира, которому не терпелось записать свои наблюдения в дневник. Так я жила, не плохо и не хорошо, с человеком, которого не могла ни любить, ни ненавидеть, пока однажды, одной на редкость холодной для наших краёв ночью, его не убили. Я наблюдала за происходящим с чердака, где обычно спала — проснулась от скрипа двери и решила, что её отворил ветер — Анфир был забывчив и иногда мог не запереть дверь на засов. Хорошо, что какая-то незримая сила остановила меня, когда я собралась вынырнуть из тени, ведь в следующее мгновение в дом зашёл аргонианин в тёмной броне и с кинжалом наготове. Всё произошло слишком быстро. Анфира Менетия не спасли его излюбленные зелья. Ни вскрика, ни даже хрипа не раздалось — или же я была так ошеломлена, что враз потеряла слух. Незваный гость оставил Анфира умирать на полу с перерезанным горлом, он ушёл, не прихватив с собой ни золота, ни ценных вещей — как будто убийство было его единственной целью. Не знаю точно, сколько прошло времени, прежде чем я заставила себя спуститься. Прежде чем ощутила на языке солоноватый привкус — как оказалось, я, не заметив того, прокусила кулак до крови. Крови было так много — ею пропиталась белая сорочка Анфира, она темнела на половицах, переливаясь в свете свечей, и глубокая узкая рана своим багровым цветом странно контрастировала с кожей, что была бледнее обычного. Большие серые глаза смотрели сквозь меня, вверх, и, вглядываясь в них, я поняла, что впервые нахожусь так близко — могу дотронуться, если захочу. Я дотронулась. Щека Анфира ещё не похолодела, но он был мёртв — и как никогда спокоен. Исчезла с его лица извечная тревога, он больше не сжимал губы добела — был по-своему даже приятным на вид. Таким я и предпочла запомнить его, и не потому что радовалась его смерти. Я не пролила по нему ни одной слезинки — ни в хижине перед бездыханным телом, ни после, когда, взяв все деньги, что у нас были, отправилась в город. Он всё равно не любил моих слёз. Я отправилась в город — туда, где Анфир продавал свои зелья. Меня поразило всё: суета, шум, смех, ругань, носящиеся наперегонки дети, пёстрые прилавки уличных торговцев. Привыкшая жить в тишине, я не знала, куда себя деть — сняла комнату в трактире на пару дней, чтобы привести мысли в порядок, а после устроилась работать на конюшню — единственное место, куда меня приняли без особых расспросов, да ещё комнатку в подвале пожаловали. Так началась моя новая жизнь, и вскоре я поняла, что она мне нравится меньше прежней — к запаху навоза я быстро привыкла, хозяйка не была зла ко мне, ела я даже чаще, чем у Анфира, но дочь владелицы конюшни, Росарна, сразу меня невзлюбила. Как я ни пыталась её избежать, она сама находила и донимала меня — пыталась уязвить грубыми словами, высмеять — особенно злостно, если с ней рядом были её приятели. Хуже всего приходилось, когда я работала — уйти, бросив начатое, я не могла, и Росарна стояла рядом, демонстративно морща нос и цепляясь ко мне по любому поводу. Как ни странно, мне было проще переносить то, что делал со мной Анфир — во всяком случае, я могла сбежать от него в свои мысли, когда он наказывал меня, но Росарна шумела, напирала и привлекала внимание — когда она была рядом, казалось, что в мой внутренний мирок запустили осиный рой. Её ненависть ко мне — загадка, ведь у неё было всё, чего не было у меня — невзрачная и бессловесная, я походила на бледное пятно, уж особенно рядом с ней — острой на язык златовласой красавицей. Несколько лет я терпела нападки Росарны, пока однажды она не смягчилась, позвав меня выпить в таверну. — Я никогда не пила, — промямлила я, слишком удивлённая, чтобы придумать что-то получше. — Все мы когда-то не пили… — Росарна рассмеялась и протянула мне руку. — Не бойся, тебе понравится, — пообещала она и, заметив, что я как-то больно уж мнусь, небрежно, но ласково добавила: — И меня не бойся. Я бываю стервой, но никогда не поздно подружиться, не так ли? Теперь-то я знаю — не так. Тогда я ничего не знала о дружбе, и перспектива сдружиться с Росарной, хоть и пугала, была для меня шансом на спасение. На что-то новое, что, вероятно, поможет мне стать похожей на неё, на всех тех людей, что так далеки от меня — я хотела куда-то деться от прошлого, просто освоиться наконец. Тепло и уют маленькой таверны успокаивали. Неуверенно улыбаясь шуткам Росарны, я пила мёд — с непривычки было не очень-то вкусно, зато согревал он как следует. Вскоре к нам присоединился Мелантий, сын трактирщика — по его младшему брату Креону вздыхала Росарна. Не то чтобы я намеренно вызнавала это — просто, бывало, слышала её разговоры с подругами, а ещё видела, как она поглядывает на него, когда он проходит мимо конюшни. Креон всегда был улыбчив и говорлив, Мелантий же предпочитал помалкивать и, завидев меня, обычно смотрел очень странно, но в тот вечер он был весел и разговорчив — пил за двоих и рассказывал истории о чудаках среди постояльцев. Не помню, как мы поднялись в комнату, куда без всяких объяснений, радушно приобняв за плечи, привела меня Росарна. Только привела — и сразу вышла, закрыв за собой дверь — в неё меня вжал Мелантий. Он тут же принялся впопыхах возиться с завязками на брюках, свободной рукой залезая под мою юбку. Я мгновенно протрезвела, как если бы мне на голову вдруг выплеснули ушат ледяной воды, развернулась под звук рвущейся ткани — даэдра с ней, с этой юбкой, и встретила мутный растерянный взгляд. — Что это было? — Росарна сказала, что ты, когда пьяная, готова с кем угодно… — он что-то ещё говорил, то ли защищаясь, то ли оправдываясь, но я не слышала его. Не слушала. В груди восставало новое для меня чувство — ярость. Оно усилилось и укоренилось, когда я, вернувшись домой, увидела Росарну, сидящую за столом — ту жестокую усмешку, с которой она окинула взглядом мою порванную юбку. Росарна была без ума от Креона — должно быть, узнав, что его старший брат (даже думать об этом смешно) заинтересован во мне, она решила, что, помогая Мелантию, умаслит Креона. Ей не хотелось со мной дружить — разве что унизить в очередной раз. А мне расхотелось видеть её. Совсем. План, родившийся в моей голове в ту же ночь, не был совершенен, но принёс мне утешение. Моя догадка о причинах поступка Росарны лишь подтвердилась, когда я с лёгкостью выманила её из дома под предлогом того, что её хочет видеть Креон. Она шла за мной всё глубже в лес с горящими от нетерпения глазами и недооценивала меня настолько, что даже после всего случившегося не чувствовала исходящей от меня угрозы. Что ж, мне это было на руку. — Он точно здесь? — раздражённо спросила Росарна некоторое время спустя. — Если ты шутишь, то пожалеешь о том, что на свет родилась. Но мне было не до шуток. Мне вообще не было дела ни до чего, кроме её золотистого загорелого горла, когда я, подойдя со спины, взяла её за подбородок и резко, коротким взмахом руки перерезала его, как когда-то тот жуткий ящер перерезал горло Анфиру. Я не наклоняла ей голову, не беспокоилась о том, что кровь попадёт на мои рукава. Руки Росарны взмыли, хватаясь за воздух — она не успела схватиться за мои, поскольку я отступила назад, затем в сторону, чтобы лучше видеть её. Странный булькающий звук нисколько не напоминал её звонкий голос. Зелёные глаза больше не смотрели надменно — таращились на меня по-рыбьи в безмолвном ужасе. Я наблюдала за тем, как Росарна упала в траву, на коричневые жухлые листья, и мне было хорошо. Она побледнела на моих глазах, обычно такая яркая рядом со мной. Может быть, она презирала меня так, как свет презирает тень, пытаясь забраться в каждый неосвещённый угол и вытравить её — я не знала и никогда уже не узнаю о причинах её неприязни, но в тот момент это больше не имело значения. Я была наконец свободна от неё, от мерзкого, почти непрестанного осиного дребезжания в голове. Никто больше не пытался забраться в мой мир и вывернуть его наизнанку, и я чувствовала себя свободной как никогда, даже зная, что мне больше некуда идти, и что скоро я, вероятно, окажусь за решёткой. Оно того стоило. Улыбаясь, я легла рядом с бездыханным телом Росарны в траву, провела рукой по её волосам — единственному, что осталось в ней привычно ярким. Приятная усталость объяла меня, и так, с окровавленными руками, рядом с покойницей, я уснула и спала как никогда сладко, даже зная, что меня вскоре найдут. И меня нашли. Но не те, кого я ожидала. К тому моменту, как я проснулась, в лесу уже веяло вечерней прохладой. Передо мной стоял незнакомец. Сумерки позволяли отчётливо видеть его фигуру в чёрном одеянии и куда хуже — наполовину скрытое капюшоном лицо. Я приподнялась на локтях, не зная, вскочить мне на ноги или застыть на месте. — Ты спишь очень крепко для убийцы. Это хорошо, — произнёс он голосом одновременно скрипучим и мягким, зловещим и успокаивающим. — Для того, что я предложу, тебе понадобится чистая совесть. — Кто вы? — спросила я, тщетно силясь вглядеться в его лицо — может ли он быть знаком мне? Впрочем, вряд ли, ведь этот голос я бы запомнила на всю жизнь. — Я Люсьен Лашанс, уведомитель Тёмного Братства, а ты… — он кивнул на мёртвую Росарну, — ты убийца. Твоя работа пришлась по нраву Матери Ночи, — продолжил он, шагнув мне навстречу. Я всё-таки поднялась с земли на едва послушных ногах. — Я пришёл сделать тебе предложение, предоставить тебе возможность стать частью… нашей уникальной семьи.