Good luck, Silencer

Убежище Чейдинхола снова жило, и новые голоса отдавались эхом от его стен — не те, что я до последнего вздоха буду хранить под сердцем, но тоже милые мне и, возможно, способные в будущем стать для меня не менее дорогими. Пока нас было не так уж много — трое новобранцев, что завербовала Аркуэн, сама она, я и Люсьен Лашанс. Мы трудились, не покладая рук. Мы выполняли контракты. Мы обсуждали планы и тщательно подбирали новых братьев и сестёр. Мы надели на Шемера чепчик с вышитым на нём изображением Чёрной Руки. И всё это — только начало. Люсьен Лашанс недолго приходил в себя в постели, что прежде принадлежала Очиве — я отпаивала его зельями, расчёсывала ему волосы, ревностно стерегла его сон, удивительно безмятежный после всего, что он пережил. Обезображенное лицо становилось прежним, оставляя на память об истязании только шрамы, и тело тоже — я благодарила Мать за то, что вмешалась вовремя, не позволив случиться непоправимому. «Душитель» — первое слово, что произнёс Лашанс, когда возможность говорить вернулась к нему. Я не стала его поправлять и, признаться честно, даже сейчас, каждую неделю отправляясь к статуе Матери Ночи в Бравиле, я не могу заставить себя называть его просто Люсьеном. Он для меня господин Лашанс — человек, на которого я всегда буду смотреть снизу вверх, с восторгом и безграничным почтением. Его шелестящее имя, бархатный голос и обжигающий взгляд неизменно сбивают моё несчастное сердцебиение. Люсьен Лашанс был прекрасен замученным до полусмерти, изжелта-бледным в белой камизе, когда его знобило под несколькими покрывалами — он прекрасен сейчас, в чёрной робе с накинутым на голову капюшоном, такой великолепный и страшный, принёсший мне весть о выполненном контракте. Да, в это непростое время выполнять самую кровавую работу надлежало и ему, и Аркуэн — мне лишь изредка доставались контракты, поскольку Чёрной Руке положено беречь своего Слышащего как зеницу ока. Разумно, но в то же время и жаль. Я скучала по тёплой крови и звенящей в воздухе посмертной тишине, но Люсьен Лашанс приносил мне её — во взгляде, в чарующей мрачной улыбке. — Моя Слышащая? — обратился он ко мне, выводя из оцепенения. Должно быть, я покраснела. Должно быть, я выглядела нелепо и глупо, но мне было наплевать на собственную неказистость рядом с его красотой. — Никанора, — тихо попросила я. — Спасибо… Люсьен, — тут же добавила, опустив взгляд, и, словно смелость была глотком воздуха, сделала глубокий вдох, прежде чем кивком предложить ему сесть рядом со мной на кровать. Я была благодарна ему за то, что он не стал задавать вопросов — только приподнял брови, и то лишь на мгновение. Ощущать вес его тела рядом со мной на кровати, а тепло его плеча — так близко к моему плечу было странно, но в то же время необходимо. Время пришло. — Я хотела бы поблагодарить тебя за то, как много ты для меня сделал, за всё, чем ты стал для меня, чем ты был с самого начала, но, боюсь, у меня попросту не найдётся слов, — грустно улыбнувшись, я накрыла своей рукой его ладонь — теперь он сидел вполоборота ко мне, неподвижный и чёрный, как ворон на могильной плите. Если я никогда не обрету права поцеловать его, мне для полного счастья достаточно будет возможности поцеловать край его капюшона. Хотя бы раз в жизни. — Разве можно описать цвет ночи? «Кроваво-красный, брат мой», ведь так? Но ты — не только кроваво-красный. Ты являешь собой всё красивое, всё завораживающее, что я вижу в смерти. Убивая клинком, что ты даровал мне однажды, я вдохновлялась тобой, грезила тобой. Хотела быть достойной тебя, заведомо зная, что это невозможно — тень не может стать тьмой, зато может быть её воплощением, её эхом — и я старалась изо всех сил. Признаться, я до сих пор стараюсь, мой уведомитель, мой господин, мой брат, — он, улыбаясь всё так же губительно мягко, но с непривычным, совсем не таким, как обычно, огнём в глазах, взял меня за руку, и я вздрогнула. Он прижал мою ладонь к своей горячей щеке и позволил мне бережно и недоверчиво, как во сне, коснуться кончиком большого пальца его ресниц, обвести веко, скулу… Мать Ночи, что я творю? Наверное, то, что должна. — Любовь моя. Я не знала о человеке по имени Люсьен Лашанс ровным счётом ничего — ни о том, где и когда он родился, ни о моменте, когда он стал частью Тёмного Братства. Возможно, однажды он окажет мне честь, рассказав чуть больше, но то, что я знаю о нём сейчас… этого достаточно. Это уже бесценно. Это то, что он беспощаден и верен, ласков и страшен, и что весь он как будто мерцает — в том, как жадно и весело поблёскивает лезвие кинжала в предвкушении удара, та же самая красота. Даже странно, что о неё нельзя пораниться. Люсьен чуть повернул голову — поцеловал культю моего пальца, затем прихватил губами, горячими и мягкими — по моей спине вверх тут же побежали мурашки. Затем отстранился, чтобы добить… нет, чтобы сказать то, что заполонило меня, как поток. — Ты была достойна меня с того самого момента, как я обрёл тебя, драгоценное дитя Ситиса. Ты стала важнейшим из принятых мной решений — клинок, что я подарил тебе, принёс устрашающую славу Тёмному Братству и согрелся в крови предателя. Ты не должна следовать за мной, Слышащая — теперь ты ведёшь меня. Я твой, пока Ситис не примет нас, и дальше, в Пустоте. Мне хотелось заплакать от благодарности, когда я поцеловала его, когда он в ответ поцеловал меня — очень хотелось, но, к счастью, я не могла. Я могла только насыщаться, прекрасно понимая, что не сумею насытиться им: поцелуями осыпая его золотистое лицо и бледные шрамы на нём, откинув капюшон (он помог), чтобы дрожащей рукой распустить его убранные в хвост волосы и самозабвенно запустить в них пальцы. Как упоительно было ощущать жар его тела и тепло рук, ещё недавно отправивших жертву к Ситису, на моей спине, шее, лице. Не помню доподлинно, как мы освободились от одеяний, не самых удобных для таких дел, но когда я пришла в себя, Люсьен был уже надо мной — шёлк его тяжёлых тёмных волос, отливающих каштановым в тёплом свете, горящие глаза хищника… Шнуровка на вороте как-то сама собой распустилась, пока мы возились, ткань сбилась с плеча, и я потянулась погладить широкой шрам. Люсьен шумно выдохнул, обеспокоив меня — разве может ему быть больно спустя столько времени? Впрочем, ему может быть неприятно. — Прости… Не стоит? — Стоит, — Люсьен подластился носом под мою ладонь. — Эти шрамы — напоминание о том, как много ты сделала для Братства. И для меня. И как много хотела, но не смогла сделать, горько подумала я. Не сумела увязнуть в мыслях об этом — Люсьен уже целовал мою шею, плечи, проник рукой под камизу. Я никогда не была ни с кем так близка и не думала, что захочу — даже в самых дерзких мыслях о господине не заходила так далеко — как бы я посмела? Он взялся за пояс моих штанов и потянул вниз. Я до боли в пальцах скомкала в кулаке покрывало, пытаясь привыкнуть к его рукам на моих бёдрах, к горячему дыханию на животе — и, конечно же, не успела. Люсьен поцеловал меня в живот, во внутреннюю сторону бедра, а затем… Затем. Кто бы смог привыкнуть? Кто бы смог выстоять? *** Холодное утро, бледно-розовый закат, Тенегрива, копытом рыхлящая палые листья. Люсьен Лашанс в полусонном лесу со мной — сам полусонный, моргающий чаще обычного. Сознавая, что он не выспался по моей вине, я одновременно испытала нежность и стыд. На той самой кровати, где прежде выхаживала, извела его. Невозможно не вспоминать теперь гладкую спину и завораживающими узорами лёгшие на неё длинные волосы, его профиль вполоборота — дрожащие ресницы, чуть приоткрытый рот. Стоны, низкие, хриплые, невыносимо прекрасные. Выступы позвонков под моими губами, две ямки, похожие на яблочные косточки, на пояснице. Дрожь в его бёдрах. Под конец — горячее семя на моих пальцах, на полюбившейся мне благодаря его поцелуям культе. То, как он засыпал потом, прижимаясь ко мне — нежный и такой тёмный, дитя своего Отца. Ничего, я ещё позволю ему как следует выспаться. Уговорю. — Это здесь, Люсьен, — кивком указала я, когда мы добрались. Ветер шуршал в траве на семи небольших холмах, неприметных для глаза неосведомлённого. Винсент Вальтиери. Очива. Тейнава. Антуанетта Мари. Гогрон гро-Болмог. Телиндрил. М’Радж-Дар. Когда я рассказала Люсьену, что похоронила нашу семью, он захотел посетить их, и вот мы здесь. Я не знаю, что вспоминал мой Люсьен, улыбаясь. Возможно, беседу с Винсентом. Своих тёмных ящеров-малышей. Может, то, как нашёл на улице умирающую от голода Антуанетту Мари… Ему необходимо было побывать здесь, вдохнуть дрожащий прохладный воздух сокрытого от глаз места посреди леса. Люсьен взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и я поднесла его руку к губам, чтобы поцеловать, согревая дыханием, в тыльную сторону ладони. Было тихо, но правильно — Ситис любит тишину, я же никогда не любила её так, как сейчас.