Любить и терять (и снова обретать)

«Какого чёрта этот избалованный сопляк пинает меня», — первая мысль Вэй Усяня, когда он очнулся в теле Мо Сюаньюя. «Интересно, что стало с А-Ли и А-Юанем», — вторая. И третья: «Они, наверное, мертвы, как Вэнь Цин и Вэнь Нин.» Горе сильно наполняет его, настолько сильно, что он почти не думает о тех двоих, которые надругались над его телом. Вэй Усяню требуется некоторое время, чтобы снова собраться с мыслями, но он делает это достаточно быстро, чтобы уловить окончания криков разъярëнного подростка о том, что его обижают, и оскорбления в его адрес — вернее, в адрес тела, в котором он находится, — большинство из которых сводились к тому, что он никчëмный и нелюбимый. Когда пара — молодой господин и слуга, если Вэй Усянь правильно понял — наконец-то ушла, он поднялся на ноги и осмотрел тело, которое занял, а также странный, резко пахнущий массив под ним. «Какого чёрта я делаю в теле этого человека?» Ответ приходит к нему достаточно быстро, после минутного изучения кровавого массива и порезов на его теле. Жертвенный массив, да? Была только одна причина, по которой кто-то делал подобные вещи. Месть. И, глядя на то, как с ним обращались до сих пор, Вэй Усянь был совершенно уверен, кому хотел отомстить Мо Сюаньюй.

*****

Значит, унижение не поможет. Проклятье. Единственное, о чём сейчас может думать Вэй Усянь, — это полное отчаяние и потеря, или смерть. Но действительно ли он настолько отчаялся, чтобы уничтожить целую семью или хладнокровно убить ее? От одной мысли об этом по его позвоночнику пробегают мурашки, но в то же время он на самом деле не хочет, чтобы его душу разорвали на части и уничтожили. А потом его вытаскивают из ослиного сарая посреди ночи, и один из порезов на его руке уже зажил. Он видит на земле труп с высосанной ци, и сразу всё понимает. Что ж. Так всё стало… проще. Двор наполнился слугами и заклинателями, и не успевает Вэй Усянь и глазом моргнуть, как мадам Мо набрасывается на него с криком и кинжалом. Один из учеников Лань — похоже, их больше, чем двое, присутствовавших ранее — хватает её за запястье и заставляет выронить кинжал. — Нападать на беззащитного человека нехорошо, — произносит ученик с пустым лицом. Госпожа Мо высоко и безумно кричит: — Этот безумец убил моего сына! Моего А-Юаня! Он должен заплатить! Вэй Усянь видит, как ученик скрипит зубами, но ничего не говорит. — Сычжуй, — предупреждающе говорит другой ученик, его рука опускается на плечо Сычжуя. Это новый ученик. Его не было с двумя другими раньше, в особняке Мо. На его лбу тоже белая лента ордена Лань, но с узором облаков. На самом деле, сначала Вэй Усянь и не заметил, что и этот новый ученик, и ученик, который только что спас Вэй Усяня, носят на лбу ленту с рисунком облаков. Лобная лента с облаками символизировала… того, кто был потомком основателя ордена Лань. Того, кто был не просто учеником ордена, а учеником клана. Эти двое не единственные, у кого на лбу была лента с облаками, но Вэй Усяню не нужна была лента, чтобы сказать ему, что эти двое, скорее всего, являются лидерами этой группы учеников. Это означало, что они, скорее всего, были ближе к главной ветви клана Лань, чем те несколько человек, которые также носили ленту с узором облаков, и… ну, ближе всего эти два младших ученика могли быть к главной ветви… …если бы их отец был одним из двух нефритов. И Вэй Усянь мог видеть у того, кто защитил его — как его звали, Лань Сычжуй? — некоторое сходство, типичные высокие скулы и острый нос, классически красивые черты лица. Но у другого ученика копна чëрных волос, стройное, царственное лицо и большие глаза, обрамлëнные тёмными ресницами. Нетрудно догадаться, кто его отец. Даже если он не выглядит в точности как он, наклон носа и золотой блеск глаз говорят Вэй Усяню всё, что ему нужно знать. Вэй Усянь знает только одного человека с такими красивыми золотыми глазами. Вэй Усянь знает, что не видел этого ученика раньше. Потому что он бы запомнил, если бы увидел эти глаза снова. Глаза единственного альфы, который ему когда-либо нравился, с которым он когда-либо думал о связи. Альфы, чьего ребëнка он вынашивал. Альфы, чей ребёнок, вероятно, уже умер. Альфы, который даже не знал о своём ребенке. Сейчас Вэй Усянь жалеет, что не рассказал Лань Ванцзи о ребёнке. Может быть, тогда Чжэньли был бы ещё жив. Орден Гусу Лань не позволил бы убить ребёнка одного из своих двух нефритов, даже если бы его матерью был сам Старейшина Илин. Возможно, они пощадили бы и Вэнь Юаня. От размышлений о Вэнь Юане отвлёк крик мадам Мо, и когда он поднимает голову, то видит, что её удерживают Сычжуй и ученик с глазами Лань Чжаня. Ученик придвигается ближе к Вэй Усяню, и тот улавливает исходящий от мальчика родительский запах. Знакомый смешанный аромат сандала и снега обрушивается на Вэй Усяня, как приливная волна, и он замирает. Даже если Вэй Усянь хочет отрицать, кто является отцом мальчика, даже если он хочет похоронить правду… Значит, Лань Ванцзи всё-таки нашёл себе пару. Вэй Усянь не смог учуять на мальчике запаха другого родителя, так что либо пара Лань Ванцзи бета, либо омега с запахом, который легко подавлялся запахом партнёра. Вэй Усянь сказал себе, что сжимающееся сердце — это естественная реакция на запах его почти пары спустя тринадцать лет. Это не ревность. Точно не ревность. Затем один из учеников Лань — Цзинъи, верно? — достаёт из одежды Мо Цзыюаня Флаг, привлекающий духов. И тут же истина становится ясна. Вэй Усянь наблюдает, как ученики Лань объясняют мадам Мо суть дела, и на мгновение переключает внимание с собственных эмоций на происходящее. Он наблюдает, как мадам Мо огрызается на учеников, кричит на них за «пренебрежение» и «некомпетентность». Он видит, как она кричит на них за то, что они не смогли защитить семнадцатилетнего мальчика. Он наблюдает, как она кричит на них, как будто это они ответственны за то, чтобы кто-то старше них понимал простые инструкции. Мальчики были совсем юными, едва достигшими возраста, когда можно самостоятельно ходить на ночные охоты, и если только Вэй Усянь не настолько не был в курсе событий, что даже не услышал о том, что Лань Ванцзи перед его смертью завёл себе пару, то сыну мужчины не могло быть больше тринадцати. То же самое касалось и другого ученика, Лань Сычжуя. Даже если он был сыном не Лань Ванцзи, а Лань Сичэня, не может быть, чтобы один из двух нефритов женился, и Вэй Усянь, даже живя в своей пещере на Могильных курганах, не услышал бы об этом. Ни одному из них не могло быть больше тринадцати. Остальным ученикам было не больше пятнадцати, может, шестнадцати, учитывая их юный вид и отсутствие опыта в ночной охоте. Это не означает, что они не обладают высоким уровнем совершенствования — у всех учеников перед ним был достаточно высокий уровень, чтобы он мог почувствовать исходящую от них духовную энергию, но Вэй Усянь сомневался, что они, только вышедшие из Облачных Глубин, когда-либо отправлялись на ночную охоту без присмотра старшего. Мадам Мо не имеет права кричать на мальчиков, которые уже сделали все возможное, чтобы защитить её и её семью. — Я сомневаюсь, что ваш сын настолько мал, что не может понять четких инструкций, мадам Мо, — огрызается Вэй Усянь, на секунду сбросив маску сумасшедшего. — Разве вы не слышали, что они ранее сказали? Держаться подальше от внутреннего двора. Не вините их только потому, что у вашего сына липкие пальцы¹. Госпожа Мо изумляется, ненависть и горе ярко горят в её глазах, а затем она поворачивается и огрызается на мужа, чтобы он приказал всем войти в дом. Наступает хаос, когда господин Мо толкает её на землю, вместо того чтобы повиноваться, как он всегда делал, а затем слуги пытаются помочь ей подняться, даже когда все начинают идти к дверям дома. Потом раздаётся крик, ещё один человек мертв, и Вэй Усянь видит, как ученики Лань обмениваются тревожными взглядами. Это опасный дух, в этом нет никаких сомнений. И совершенно очевидно, что он гораздо сильнее обычного ходячего трупа или даже обычного злобного гуля. А Вэй Усянь знает, что ученики Лань достаточно молоды, и вероятность того, что они встречались с такими смертоносными духами, крайне, крайне мала. Лань Сычжуй спрашивает, подали ли они сигнал, и Вэй Усянь молится, чтобы поблизости был старший заклинатель, потому что эти мальчики, как бы высок ни был их уровень совершенствования, слишком неопытны, чтобы справиться с чем-то настолько сильным, каким оказался этот дух. Вэй Усянь знает, что должен уйти, должен воспользоваться шансом, пока все остальные отвлечены, чтобы избежать возможности столкнуться с кем-то, кого он знал в своей прошлой жизни. Но он не может покинуть окрестности семьи Мо, пока проклятие не будет исполнено, и… он не хочет, чтобы сын Лань Ванцзи умер, если он сможет избежать этого. Затем умирает А-Тун, затем умирает мадам Мо, и всё в мгновение ока погружается в хаос. Ученики Лань едва сдерживают демоническую левую руку, заключенную в ограду из мечей, и даже клинок сына Лань Ванцзи — несомненно, меч калибра легендарного Бичэня — колеблется под напором демонической силы. Лютые мертвецы семьи Мо, оживлённые Вэй Усянем, сдерживают демоническую руку ещё некоторое время, после того как ограда мечей ломается. Но даже три диких, лютых мертвеца не могут долго сдерживать её, и Вэй Усянь знает, что если он сделает больше, то шансы быть раскрытым, кто он есть на самом деле, резко возрастают. Но он не может допустить, чтобы погибли невинные дети. Особенно сын Лань Ванцзи. Поэтому Вэй Усянь готовится сделать свист, который усилит мощь лютых мертвецов семьи Мо. И тут воздух рассекает знакомый звук гуциня. На крыше резиденции семьи Мо в белых одеждах, развевающихся на ветру и освещенных лунным светом, с чёрными волосами, переливающимися на фоне лунного неба, стоит Лань Ванцзи. Сейчас он выглядит ещё лучше, чем в прошлом, с его лица исчезли последние остатки подростковой припухлости, остались высокие скулы и царственное лицо, идеально выгнутые брови и узкие миндалевидные глаза. Его пальцы осторожно поглаживают струны гуциня, лаская его и извлекая чистейшие ноты, наполняя воздух духовной энергией. При таком освещении он выглядит неземным, словно находится на грани вознесения или спустился с небес, бессмертное существо непревзойденной красоты и грации. — Ханьгуан-цзюнь! — кричат ученики Лань, а Вэй Усянь скрывает дрожь, когда сын Лань Ванцзи с облегчением кричит: «Отец!». Пора уходить, думает Вэй Усянь, глядя на неземную красоту Лань Ванцзи. Его сердце сжимается. Пора уходить, пока он не сделал что-нибудь глупое, например, не попытался прыгнуть на связанного альфу.

*****

«Это просто один беспорядок за другим, верно», — горестно размышляет Вэй Усянь, когда свет Бичэня ослепляет его, и он падает, неловко приземляясь у ног Лань Ванцзи. Позади него знакомый запах возмущения Цзян Чэна смешивается с более мягким запахом Лань Ванцзи, странное, но непривычное сочетание, и Вэй Усяню становится не по себе. Все эти годы он рос вместе с Цзян Чэном, и у него никогда не было причин сомневаться в нём, но события, приведшие к его смерти, оставили кислый привкус во рту, и хотя ни Лань Ванцзи, ни Цзян Чэн не знают, кто он такой, это не меняет того, что он чувствует, видя, как двое альф, с которыми он был ближе всего, ссорятся вот так. Так продолжается долгое время, Цзян Чэн злится все больше и больше, а Лань Ванцзи просто холодно смотрит на него. Позади них сын Лань Ванцзи — Вэй Усянь до сих пор не узнал его имени, невероятно — и Цзинь Лин сцепились в ожесточённом поединке взглядов, и взгляд на лице сына Лань Ванцзи — это, возможно, самая сильная эмоция, которую Вэй Усянь когда-либо видел на лице члена клана Гусу Лань. Затем Цзян Чэн отступает, и Лань Ванцзи едва заметно расслабляется. — Вансянь, — тихо говорит Лань Ванцзи, положив руку на плечо сына. Его тон предупреждающий. Сын тут же затихает, отворачиваясь от свирепого взгляда Цзинь Лина и бросает на отца извиняющийся взгляд. — Да, отец, — говорит Лань Вансянь, склонив голову.

*****

Внезапно наступившее затишье в атмосфере после того, как его хватают за запястье и резко остановливают игру, раздражает, особенно если учесть, что запах Лань Ванцзи приводит в хаос его чувства из-за того, что он так близко стоит. Вэй Усянь проклинает тот факт, что даже обладая новым телом, он всё ещё омега. Быть настолько чувствительным к запаху Лань Ванцзи было… раздражающе. Не то, чтобы он возражает против того, чтобы быть омегой — на самом деле нет, просто забавно наблюдать, как люди недооценивают его и расплачиваются за это — но в такие моменты он ненавидит это, особенно сверхчувствительный омежий нос, который прилагался ко всему прочему. И тут появляется разъяренный и настороженный Цзян Чэн, Цзыдянь трещит от энергии, даже когда Лань Ванцзи стоит перед ним непоколебимой крепостью. Омега в нём более чем доволен тем, что его защищает альфа, который ему нравится, но логическая часть его мозга кричит ему бежать. Потому что он не может попасться ни одному из них. Ни Цзян Чэну, и уж точно не Лань Ванцзи. Если его ещё раз затащат в Облачные Глубины, он может умереть. Не из-за безумной стены правил — хотя это тоже часть причины — а потому, что Вэй Усянь не думает, что сможет выдержать, когда увидит Лань Ванцзи в присутствии его пары. Не после того, как Вэй Усянь провёл годы перед смертью, молча глядя вслед альфе, не после того, как у них была одна ночь всего, о чём Вэй Усянь мог когда-либо мечтать, пока не понял, насколько глупой была эта мечта. Такому утончëнному и родовитому человеку, как Лань Ванцзи, никогда бы не понравился такой сын слуги, как он. Не имело значения, насколько высоко было его совершенствование, потому что Лань Ванцзи всегда был лучше. А теперь он оказался в теле с низким совершенствованием, да ещё и с титулом сумасшедшего. Даже если Лань Ванцзи узнает, кто он такой, — а Вэй Усянь молится, чтобы этот день никогда не настал, потому что не думает, что сможет выдержать отказ и обиду дважды, — он никогда не привлечёт внимания альфы. Но какое это имело значение? У Лань Ванцзи была пара, был ребёнок. Вэй Усянь никогда бы не разрушил такую семью. Поэтому Вэй Усянь бежит, размахивая руками, словно он и вправду безумец, и обжигающий удар Цзыдяня по спине ему хорошо знаком. Но даже тогда он падает и снова встаёт на ноги, бормоча возмущенные слова, и смотрит, как Цзян Чэн готовится ко второму удару, а ученики Лань протестующе кричат. Тогда Цзян Чэн подает сигнал своим людям взять его, и Вэй Усянь решает покончить с потерями. Он прыгает за Лань Ванцзи и делает вид, что трусит за высоким мужчиной, закинув руки за голову, с испуганным выражением лица. Лучше идти с Лань Ванцзи, чем с Цзян Чэном. Гораздо меньше шансов быть обнаруженным в Гусу, чем в Юньмэне, где все знали его, а он их. Как бы эмоционально больно это ни было, Гусу был лучшим выбором. — Второй молодой господин Лань, — говорит Цзян Чэн обманчиво ровно, — ты специально усложняешь мне жизнь? Вэй Усянь делает вид, что трусит и прячется. — Почему вы беспокоите невинного человека, глава ордена Цзян? — спрашивает Лань Сычжуй с вежливо-нейтральным выражением лица. — Доказательства ясно показали, что тело Мо Сюаньюя принадлежит ему, — продолжает Лань Вансянь, становясь рядом с Лань Сычжуем. — Как сказал Сычжуй, зачем вы беспокоите такого неважного человека, как он? Разве удар Цзыдяня не должен быть верным? Цзян Чэн рычит: — Второй молодой господин Ла… Вэй Усянь внезапно разражается сдавленным хихиканьем. — Глава ордена Цзян, ваш, гм… интерес очень лестен, и омега вроде меня всё ещё хочет найти хорошего альфу. Но мне нравятся не все альфы, глава ордена! Выражение лица Цзян Чэна искажается в яростной гримасе. — Ты… Это не… — Например! — невозмутимо продолжает Вэй Усянь, удерживая озорную ухмылку на своих щеках с помощью силы воли. — Мне не нравятся альфы вроде вас! Выражение лица Цзян Чэна становится яростным, как из-за предполагаемого оскорбления, так и из-за наглости в голосе Вэй Усяня. — Тогда, — спрашивает Цзян Чэн и слова прозвучали почти как шипение, — скажи, пожалуйста, какие альфы тебе нравятся? Вэй Усянь позволяет себе слишком долго смотреть на Лань Ванцзи, покраснеть и улыбнуться слишком широко, чтобы выглядеть совершенно нормальным. — Такие альфы, как Ханьгуан-цзюнь! Он достаточно хорошо знает и Цзян Чэна, и Лань Ванцзи, чтобы понять, что оскорбление Цзян Чэна и совершенно неуместная привязанность к Лань Ванцзи будут восприняты с отвращением. Он надеется, что отвращения будет достаточно, чтобы они оба позволили ему сбежать. Но вот Лань Ванцзи поворачивается к нему, смотрит на него с серьёзным выражением лица и кивает. — Хорошо. Что? — Я забираю этого человека с собой в Облачные Глубины, — резко объявляет Лань Ванцзи и поворачивается лицом к Цзян Чэну. Вэй Усянь наблюдает, как лицо Цзян Чэна краснеет от гнева, но он ничего не говорит, когда Лань Ванцзи тащит Вэй Усяня прочь, а ученики Лань следуют за ним.

*****

— Отец, — говорит Лань Вансянь, когда они покидают гору Дафань и смотрит на отца, который идёт впереди странного омеги, угрюмо сидящего на своём осле, — действительно ли возвращение этого человека в Облачные Глубины — хорошая идея? Лань Ванцзи только хмыкает в ответ, но Лань Вансянь слышит невысказанное «да» и затихает. Он не понимает рассуждений отца, но доверяет ему. Отец ещё никогда не вводил его в заблуждение. До Гусу остаётся немного времени, и всю дорогу Лань Вансянь наблюдает за поведением отца. Постороннему человеку его отец может показаться совершенно непроницаемым, лишённым эмоций, но Вансянь знает своего отца с четырёх лет и был лично им воспитан. Он может прочитать нежные движения, с которыми отец обращается с омегой на осле, то, как его взгляд слишком долго задерживается на загорелой коже и тёмных одеждах. Его отца… привлекает странный омега. Лань Вансянь не знает, как к этому относиться. Он никогда не видел, чтобы его отец хоть раз взглянул на другого омегу, не обращал внимания даже на людей на улице, которые бросали ему цветы, но этот… этот омега, которого все называют сумасшедшим, и никто не знает, что с ним делать… Лань Вансянь может сказать, что он привлёк внимание его отца. Лань Вансянь хочет, чтобы его отец был счастлив — конечно, он хочет, он видел, как его отец годами оплакивал смерть матери Лань Ваньсяня. Он знает, что отец проводил недели, часы за часами, сидя недалеко от цзинши, играя в Расспрос снова и снова. Но Лань Вансянь был не настолько мал, чтобы не иметь воспоминаний о своей матери перед его смертью. Как бы он ни хотел, чтобы отец был счастлив, он не хочет, чтобы отец спаривался с другим омегой, не хочет, чтобы мачеха заменила воспоминания, которые всё ещё хранит его сердце. Он помнит смеющиеся глаза, сильные руки, несущие его, когда он сделал первые шаги, помнит мягкий, сладкий аромат цветов лотоса и сладкой пряности, помнит, как ползал за братом везде, кроме крови, возился на полу, пока мама присматривал за ними, как руки гладили его дицзы. Он помнит, как растерялся, когда в один из дней мама ушёл из пещеры и не вернулся. Он помнит, как ютился с братом в ветвях дерева, когда пещера была разрушена, помнит изумленное лицо, обнаружившего, что и он, и брат спрятаны, а затем тёплые руки, поднявшие его в объятия, в которых он чувствовал себя безопаснее, чем в чужих. У него хорошие воспоминания о маме, и он хочет, чтобы они такими и оставались. Он не хочет, чтобы кто-то заменил ему воспоминания о маме. Отца, брата и дяди было достаточно. Но он видит заботу отца в том, как он ведёт осла омеги, как он тянет это существо за собой с нежностью, которая едва колышет омегу, сидящего на нём. Он видит, как взгляд отца постоянно переходит на омегу, на длинные, проворные пальцы, всё ещё поглаживающие наспех сделанное бамбуковое дицзы. Он вспоминает, как однажды подслушал разговор дяди и дедушки, обеспокоенный голос дяди говорил о том, что отец слишком долго скорбит. И он соглашается, потому что отец был в трауре всё то время, что Лань Вансянь знал его. Он думает, что, возможно, ему не придëтся признавать нового омегу своей матерью. Но он не против того, чтобы отец наконец-то начал жить дальше.