Любить и терять (и снова обретать)

Ноты его песни всё ещё звучат у него в голове, постоянный цикл слишком резких, слишком высоких нот, почти визг в том, как плохо они сыграны, но Лань Ванцзи узнает эти ноты где угодно. И есть только один человек, который может знать эту песню, кроме него. Вэй Ин. Этот странный, предположительно сумасшедший, приводящий в ярость омега — Вэй Ин. Действительно, он должен был догадаться. Только один человек мог так быстро и эффективно проникнуть ему под кожу¹. Но он — Вэй Усянь. Вэй Ин. Его Вэй Ин. Вансянь и Сычжуй были бы так счастливы узнать… Нет, он не может им сказать, пока не может. Пока он не убедится, что Вэй Усянь помнит о них, пока не убедится, что его дети не будут надеяться понапрасну. Он слышал о многих, многих разных способах возвращения душ в другое тело, но чтобы удар Цзыдяня не возымел эффекта — это было… непонятно. Лань Ванцзи слышал только об одном ритуале с жертвоприношением собственного тела, да и то лишь в самых смутных обрывках, и то лишь потому, что искал любую информацию о возвращении душ в этот мир. И он выяснил, что у вернувшихся душ почти всегда есть пробелы в памяти. К тому же Вэй Усянь, которого знал Лань Ванцзи, был настолько рассеянным, что забывал, куда положил что-то, даже если это что-то лежало у него под рукой. Лань Ванцзи должен был знать, помнит ли Вэй Усянь о Лань Чжэньли и Вэнь Юане, прежде чем он сделает хоть шаг, чтобы рассказать кому-то из них. Он не мог обременять никого из них виной за то, что они забыли, или болью за то, что надежды рухнули. Его семья и так уже так долго была расколота, что он хотел избавить их от любой боли. В Облачные Глубины они вернулись на следующий день ближе к вечеру, и Вэй Усянь устраивает истерику у входа. Лань Ванцзи едва сдерживается от того, чтобы не закатить глаза, его почему-то не смущает то, что Вэй Усянь грубо нарушает по меньшей мере три их правила. Он просто велит Лань Цзинъи и Лань Сычжую затащить Вэй Усяна внутрь, когда тот устанет, а сам идёт в Облачные Глубины, а Лань Вансянь следует за ним. Лань Ванцзи некоторое время медитирует — или пытается медитировать со стенаниями Вэй Усяня, — прежде чем слышит неподалеку звук играющей дицзы, слишком отработанной и чистой, чтобы быть небрежно сделанной Вэй Усянем из бамбука, и чувствует, как его губы слегка подрагивают, когда несчастные крики Вэй Усяня затихают при звуке. Мелодия льётся, и Лань Ванцзи слышит улучшение темпа и мелодии. Лань Вансянь в последнее время всё реже играл на дицзы, сосредоточившись на гуцине, и теперь звук дицзы раздаётся в Облачных Глубинах лишь раз или два в неделю, в то время как раньше он раздавался почти ежедневно. Он помнит, как Лань Вансянь подошёл к нему, когда был младше, и спросил, может ли он научиться играть на дицзы, потому что у него были воспоминания о том, как мама играл на дицзы для него и брата. Образ, который эти слова создали в сознании Лань Ванцзи, был горько-сладким, его сердце болело от мысли, что он пропустил такую сцену. Лань Ванцзи знает, что он пропустил много-много моментов жизни своего сына. Его первые слова, первые шаги, всё, через что проходит маленький ребенок. Но Вэй Усянь пропустил ещё больше, причём не по своей вине, и Лань Ванцзи хочет лишь воссоединить его с ребёнком. Лань Ванцзи думает, что хочет увидеть это воссоединение.

*****

Вэй Усянь всё ещё пытается выбраться из Облачных Глубин, когда в воздухе раздаётся ясная мелодия дицзы. Он замирает, и крик на кончике языка затихает. Никто в Гусу Лань не играет на дицзы. Гусу Лань известен гуцинем и, изредка, другими струнными инструментами, такими как пипа или эрху, но никогда таким инструментом, как дицзы. Он замирает, а потом два ученика Лань, которых Лань Ванцзи оставил присматривать за ним, хватают его за руки и тащат за барьер в Облачные Глубины. Чёрт. Странно, что Вэй Усяня не привели туда, куда он ожидал попасть, например, в Библиотечный павильон, или в одинокую хижину, служащую тюрьмой, или даже в минши. Вместо этого его приводят к Лань Ванцзи, который приказывает привести его в цзинши, и Вэй Усянь удивляется. Насколько он знал, цзинши был спальней и кабинетом Лань Ванцзи, хотя он догадывается, что теперь, когда у Лань Ванцзи появилась пара, он, возможно, больше там не живёт. Но всё равно, цзинши был практически запретной зоной, единственным местом, куда Вэй Усянь даже не думал врываться, когда в последний раз был в Облачных Глубинах. Он остаётся в цзинши до конца дня, и Вэй Усянь с удивлением обнаруживает, что Лань Ванцзи действительно всё ещё живет здесь, о чём свидетельствует запах сандала и снега, витающий в каждом углу комнаты. Странно, что он не может найти никаких признаков присутствия в комнате другого жильца: ни дополнительных одежд, кроме тех, что явно по размеру принадлежат Лань Ванцзи, ни других вещей, кроме маленького столика, на котором Лань Ванцзи пишет и играет на гуцине. В комнате нет ничего, что могло бы намекнуть на то, что у него есть пара, хотя Вэй Усянь находит небольшой сундук с детской одеждой, незаметно спрятанный в одном из углов комнаты. Может быть, связь Лань Ванцзи была организована? Это объясняет, почему мужчина и его пара спали в разных комнатах, и почему Вэй Усянь не видел, чтобы кто-то приветствовал Лань Ванцзи, когда они прибыли. На протяжении всего времени, проведённого в цзинши, через открытые окна доносится навязчивая мелодия дицзы, вызывая дрожь по спине Вэй Усяна от мастерства исполнителя. Это не тот уровень мастерства, на котором был сам Вэй Усянь до своей смерти, но он, несомненно, хорош, гораздо лучше среднего, и достаточно хорош, чтобы Вэй Усянь задумался, сможет ли он лучше таинственного игрока, каким бы опытным он ни был. Он хочет знать, кто играет на дицзы. Поэтому он оставляет свои поиски в комнате Лань Ваньчжи на потом и тайком выбирается из цзинши, убедившись, что никто из учеников Лань его не видит и не останавливает. Следуя мелодии, Вэй Усянь обнаруживает, что стоит за пределами Библиотечного павильона, где он может видеть Лань Ванцзи, сидящего за низким столиком и перелистывающего свиток, и Лань Вансяня, стоящего в углу, с дицзы в руках, дерево которого настолько тёмное, что кажется чёрным, хорошо отполированное и явно ухоженное. Значит, сын Лань Ванцзи играет на дицзы. Вэй Усяню это кажется странным, ведь он всегда думал, что кто-то из клана Лань обязательно возьмёт в руки гуцинь, и ничего другого. Но Лань Ванцзи явно не осуждает действия своего сына, потому что даже когда Вэй Усянь наблюдает за ним, альфа переводит свой холодный взгляд на сына и одобрительно кивает. — Ты хорошо справляешься, Вансянь, — говорит мужчина, и неужели… неужели в голосе Лань Ванцзи слышится лёгкий намёк на гордость? Он не хочет этого признавать, но Лань Ванцзи — хороший отец. Он представляет себе, каково было бы Чжэньли расти, когда оба родителя были рядом, наблюдать, как Лань Ванцзи выражает свою любовь к их ребёнку самыми незначительными способами. В груди щемит от боли, когда он представляет, как сияют от счастья большие золотые глаза Чжэньли, представляет, как в золотых глазах самого Лань Ванцзи появляется гордость, которую Вэй Усянь видит в нём сейчас. — Спасибо, отец, — говорит Лань Вансянь, и улыбки, озаряющей его лицо, почти достаточно, чтобы Вэй Усянь оцепенел от шока. Ему кажется, что он никогда не видел, чтобы кто-то из членов ордена Гусу Лань так легко выражал эмоции, и, как ни странно, улыбка кажется знакомой, хотя Вэй Усянь знает, что улыбки Лань Ваньцзи, какими бы редкими они ни были, не похожи на ослепительную ухмылку, которая овладевает лицом его сына. Может быть, Лань Вансянь в этом отношении похож на свою мать. После короткого обмена репликами наступает долгое молчание, прерываемое лишь мягким шелестом кисти Лань Ванцзи по бумаге или шуршанием ткани, когда Лан Вансянь полирует свою дицзы. Вскоре Вэй Усяню надоедает следить, поскольку пара не делает ничего необычного, он разворачивается и направляется обратно к цзинши. Он только успевает пропустить тихое: «Оте…папа, я когда-нибудь буду так же хорош, как мама?» и краткое колебание перед ответом.

*****

Ночь наступает гораздо быстрее, чем ожидает Вэй Усянь, и не успевает он оглянуться, как за дверью цзинши ученики оставляют еду, а менее чем через час в комнату входит сам Лань Ванцзи, и вскоре раздаётся звон колокола, возвещающий о комендантском часе. Лань Ванцзи направляет его в другую часть цзинши, отделённую от остальной части комнаты с отдельной кроватью, а затем почти приказывает ему спать. Вэй Усянь долго раздумывает над тем, как разозлить Лань Ванцзи настолько, чтобы его вышвырнули из Облачных Глубин, может быть, пофлиртовать с ним, пока ему не станет неудобно, или откровенно попытаться спать в его постели, но в итоге решает этого не делать. Он не хочет иметь дело со своим предательским сердцем или последствиями того, что может случиться, если кто-то обнаружит его в постели Лань Ванцзи. Он правда не хочет быть ответственным за разрушение чьей-то семьи. Поэтому он ложится в свою кровать, смотрит на белый потолок и покатую крышу, на то, как лунный свет проникает через открытое окно, и даже не замечает, как засыпает.

*****

Лань Ванцзи обычно спит с девяти до пяти, его организм приучили к этому с раннего детства, поэтому, когда он резко просыпается, а луна всё ещё высоко в небе и в Облачных Глубинах царит полная тишина, он сразу же настораживается. Насколько он понял, ничто, кроме нападения, не может нарушить его цикл сна, поэтому, когда поблизости не слышно звуков битвы, он, понятное дело, в замешательстве. Затем он чувствует почти подавляющий запах страдающего омеги, и когда он встаёт и направляется к части комнаты Вэй Усяня, он слышит тихий плач, доносящийся из-за перегородки, сопровождаемый случайным бормотанием. Когда Лань Ванцзи входит в отделённую часть комнаты, он видит, что Вэй Усяня, лежащего на кровати, с выступившими на его лбу капельками пота. Второй мужчина беспокойно ворочается, и хотя Вэй Усянь находится в другом теле, его запах всё равно очень похож, особенно душераздирающе то, как он сейчас страдает, и то, как омега извивается в панике. Вэй Усянь бормочет во сне, явно в муках кошмара. Его черты лица напряжены, брови нахмурены, зубы стиснуты. — Нет, — бормочет он, тихо и панически. — Нет, нет, нет… пожалуйста, нет… — Нет! Пожалуйста! —  резко вскрикивает Вэй Усянь, яростно дёргаясь. — Нет… нет… Чжэньли, А-Юань… пожалуйста… Резкий и горький запах горя полностью пропитал маленькую комнату, совершенно не похожий на обычный запах Вэй Усяня, и сердце Лань Ванцзи замирает. Боль в голосе Вэй Усяня потрясла Лан Ванцзи до глубины души, глубокая, раздирающая душу агония. — Только не мои дети, — шепчет Вэй Усянь так тихо, что Лань Ванцзи едва слышит его. — Только не они, пожалуйста, убейте меня. Лань Ванцзи делает шаг вперед, нерешительно кладёт руку на плечо Вэй Усяня. Даже сквозь одежду Лань Ванцзи чувствует липкую панику и тревогу, ощущает дрожь, пробирающую фигуру другого. — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи, слегка встряхивая мужчину. — Вэй Ин, проснись. Вэй Усянь поворачивается к нему, глаза всё ещё закрыты, но Лань Ванцзи видит, как его фигура слегка застывает. — Вэй Ин, проснись, — повторяет Лань Ванцзи, тряся его чуть сильнее, и смотрит, как тот открывает глаза, затуманенные страхом. — Лань Чжань! — судорожно выдыхает он, взгляд его тут же устремляется на Лань Ванцзи, в глазах отчаяние. — Лань Чжань, где… Чжэньли… Вэнь Юань… Лань Чжань… наш сын… — Дыши, — останавливает омегу Лань Ванцзи и подняв руки. — Здесь ты в безопасности. Успокойся. Помни, где ты находишься. Лань Ванцзи более чем охотно отказывается от притворства, что не знает, кто такой Вэй Усянь, если это успокоит другого человека. Затем он видит, как расширяются глаза Вэй Усяня, как омега немедленно меняет личность, нацепляя широкую безумную улыбку на губы и бросаясь на Лань Ванцзи. — Ханьгуан-цзюнь! — восклицает он, ухмыляясь. — У меня был лучший сон, Хангуан-цзюнь — самый красивый альфа… Как удивительно! Ах, меня действительно очень привлекает Ханьгуан-цзюнь! Полное эмоциональное изменение поражает Лань Ванцзи, хотя он и понимает, почему Вэй Усянь так поступает. Мужчина отчаянно пытается скрыть тот факт, что он практически выдал себя, а Лань Ванцзи с недоумением наблюдает за тем, как Вэй Усянь несёт всё более и более безумный бред. Наконец, Лань Ванцзи решает положить конец этому безумию и качает головой. — Вэй Ин. Вэй Усянь на долю секунды мешкается, а затем снова принимается за свою шараду. — Вэй Ин? Кто это? Ханьгуан-цзюнь, ты, может, и красивый, но ты уверен, что со зрением у тебя всё в порядке? Лань Ванцзи вздыхает. — Вэй Ин. Прекрати. Лань Ванцзи видит момент, когда Вэй Усянь отказывается от фарса. — Как давно ты знаешь? — спрашивает он, опустив плечи, когда ухмылка сползает с его лица. — Достаточно долго, — говорит Лань Ванцзи. — Ты… не собираешься спрашивать о том, что я сказал раньше? Лань Ванцзи чувствует, как его сердце сжимается от уязвимости в голосе Вэй Усяна. Он точно знает, что Вэй Усянь помнит Лань Чжэньли и Вэнь Юаня, и внезапное осознание того, что Вэй Усянь последние несколько дней жил, полагая, что его — их — дети мертвы, почти подкосило его. Лань Ванцзи отворачивается, чтобы посмотреть в окно, на дома, где ученики Лань живут во время учёбы. — Чжэньли жив, — говорит он так тихо, что на мгновение ему кажется, что Вэй Усянь его не слышит. Но потом он поворачивается и встречается с ошеломлённым взглядом Вэй Усяня. Серебряные глаза наполнены непролитыми слезами, губы слегка приоткрыты в шоке. — Ты знал? — Я нашёл их в руинах Могильных курганов, — говорит Лань Ванцзи и видит, как загораются глаза Вэй Усяня. — Их? — спрашивает он хриплым от шока и надежды голосом. — Ты имеешь в виду… Вэнь Юань… — Мгм. — Я… — выдыхает Вэй Усянь, широко раскрыв глаза. — Лань Чжань… где… пожалуйста… мои сыновья… — Ты уже знаком с ними обоими. — Кто… Лань Вансянь! Он… мой сын… он мой А-Ли? Лань Ванцзи кивает, губы подрагивают, когда слёзы Вэй Усянь наконец-то падают. — Он так похож на тебя, Лань Чжань. Когда я впервые увидел его, я почти подумал что это ты, когда увидел глаза, но… мой малыш, мой А-Ли, он так похож на нас обоих, Лань Чжань… у него мои волосы… и мой разрез глаз… Лань Ванцзи молча кивает. — И А-Юань, который… — Лань Сычжуй, — отвечает Лань Ванцзи. — Который… конечно, они были так близки… Лань Чжан, мои сыновья уже выросли, я так много пропустил… Вэй Усянь заикается, серебряные глаза смотрят на него. — Лань Чжань, отведи меня к ним, пожалуйста, Лань Чжан… — Комендантский час ещё не закончился, — говорит Лань Ванцзи, но правила не могут заглушить сожаления, которое пронзает его при виде поникшего лица Вэй Усяня. — Ученики ещё спят, мы не можем их беспокоить. Тебе придется подождать до пяти, Вэй Ин. Вэй Усянь кусает губу, закрыв глаза, но он всё равно кивает. — Хорошо. Лань Ванцзи никогда не видел его таким покладистым, но то, как его глаза следят за движением луны на небе, как он садится в позу лотоса и тайком вытирает глаза, заставляет Лань Ванцзи думать, что, возможно, Вэй Усяню тоже нужно время, чтобы собраться. Лань Ванцзи поворачивается, чтобы уйти. — Подожди! Лань Чжань… Лань Ванцзи останавливается. — Ты… ты останешься? Лань Ванцзи поворачивается и садится рядом с Вэй Усянем. — Мгм.

*****

Когда Вэй Усянь просыпается, Лань Ванцзи уже встал, спокойно сидит у его кровати и чистит клинок Бичэня. — Вэй Ин, — говорит альфа, поднимая голову. — Ты проснулся. — Лань Чжань… ах! Так это был не сон? — Мгм. — А-Ли, — говорит Вэй Усянь, мягко, почти испуганно. — А-Юань. Ты отведёшь меня к ним? Они… они ещё помнят меня, Лань Чжань? Они были так малы, когда… Я пытался отнести их от пещеры как можно дальше прежде, чем сжечь её… Я не смог… Я не… — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи, спокойный как никогда. — Как ты думаешь, почему у Чжэньли вежливое имя такое? Брат помог мне выбрать ему имя, но он сказал, что Чжэньли упоминал, что хочет это имя. Вэй Усянь замирает. — Лань Вансянь… Вансянь… Лань Ванцзи берет кисть и записывает два иероглифа. Иероглиф «забыть»… и затем две точки, две горизонтальные линии, вертикальная, затем ещё одна горизонтальная. Ещё две точки. Короткий штрих вниз, горизонтальная линия, заканчивающаяся крючком, затем ещё два штриха вниз. Сянь. Это был не просто омоним, не случайное слово, звучащее одинаково. Там было так много других слов с таким же произношением, что это могло быть любое из них. Но это был иероглиф, обозначающий зависть. Тот самый, который составил его собственное вежливое имя. И так же, как его собственное имя, вместе взятое, означало «без зависти», имя его сына означало «забудь о зависть». — Первый символ твоего имени и последний символ моего… этот ребёнок определенно унаследовал моё чувство романтики, Лань Чжань! — Мгм. — …Можем мы теперь пойти навестить А-Юань и А-Ли? Лань Ванцзи встаёт и поворачивается к двери. — Идём. Вэй Усянь поднимается, хватает верхнюю одежду и поспешно надевает её, завязывая пояс на талии трясущимися пальцами. Боги, как же ему не терпится увидеть их снова.

*****

Появление Ханьгуан-цзюня у комнат учеников настолько необычно, что большинство учеников застывают на месте, всё ещё не полностью собранные. Все в приличном виде, в верхних одеждах и прочем, но у некоторых все еще не уложены волосы и отсутствует лента на лбу. Все они немедленно выпрямляются, щёки их раскраснелись от того, что их застали врасплох, но они все равно почтительно кланяются. При виде странного омеги, следующего за Ханьгуан-цзюнем, по коридорам проносится смущённый ропот, но ропот остаётся почти неслышным, и Вэй Усянь легко его игнорирует. Изредка он замечает, как Лань Ванцзи вздрагивает, когда шорох достигает его острых ушей, но Лань Ванцзи, похоже, тоже не обращает внимания на слова. Лань Ванцзи останавливается перед дверью одного из учеников, стучит и ждёт. Лань Сычжуй открывает дверь, уже полностью одетый и презентабельный, и Вэй Усянь видит мальчика в совершенно ином свете. Теперь старые воспоминания Вэй Усяня о Вэнь Юане — маленьком, не по годам развитом, откровенном Вэнь Юане — наложились на этого подростка, шестнадцатилетнего юношу, за взрослением которого Вэй Усян наблюдал целых три года. И теперь Вэй Усянь видит сходство — в щеках, на которых еще держатся остатки детского жира, в форме и цвете больших глаз. Сердце Вэй Усяня учащённо бьётся, и только рука Лань Ваньчжи, удерживающая его, не позволяет ему схватить младшего мальчика и не отпускать. — А-Юань, — говорит Лань Ванцзи, и Вэй Усянь видит, как расширяются глаза Лань Сычжуя, — позови своего брата. Лань Сычжуй — Вэнь Юань, А-Юань, один из его маленьких мальчиков — быстро кивает и бросается обратно в комнату. Мгновение спустя Лан Вансянь — его сын, его ребёнок, мальчик, которого он родил, за взрослением которого наблюдал — встречает их у двери, стоя бок о бок с Лань Сычжуем, и оба смотрят на отца. — Да, отец? — Идём, — говорит Лань Ванцзи и поворачивается, оставляя Вэй Усяня бежать за ним, несмотря на его быстро бьющееся сердце в груди. «Ты не можешь выставить себя дураком посреди Облачных Глубин, — внутренне шипит Вэй Усянь. — Ты не можешь позволить всему Гусу Лань узнать, что ты мать детей Лань Ванцзи!» Поэтому Вэй Усянь держит стук своего сердца при себе и говорит себе, что то, что его зрение расплывается по краям, — это просто пыль попала ему в глаза.

*****

Когда все четверо возвращаются в цзинши, Лань Вансянь первым нарушает молчание, с любопытством вскинув брови, он поворачивается к Лань Ванцзи. — Отец, есть ли причина, по которой ты отозвал нас из нашей комнаты? Лань Ванцзи кивает без выражения. — Да. — Ханьгуан-цзюнь? — Это Лань Сычжуй, и Вэй Усяню приходится удивляться, почему Чжэньли называет Лань Ванцзи «отцом», а А-Юань — нет. Лань Ванцзи молчит, и Вэй Усянь внутренне вздыхает. Он всегда вёл все разговоры между ними двумя. — Вы знаете, почему Ханьгуан-цзюнь спас меня на горе Дафань? Лань Вансянь и Лань Сычжуй слегка хмурятся, Вэй Усянь видит, как Лань Сычжуй качает головой, а Лань Вансянь нерешительно отвечает: — Отец… привязался к тебе. Вот почему? Вэй Усянь фыркает и видит, что кончики ушей Лань Ваньцзи покраснели. Бесстрастное лицо Лань Сычжуя расплывается в улыбке, и он прячет смех за ладонью, прежде чем успокоиться. Вэй Усянь качает головой, не в силах сдержать улыбку. — Ты действительно похож на своего отца, А-Ли. Вэй Усянь замолкает, услышав, как ласковое обращение неожиданно срывается с его губ, видит, как Лань Вансянь застывает на месте, а Лань Сычжуй вздрагивает. — Кто ты такой, чтобы так меня называть? — требует Лань Вансянь после секундного шока, и Вэй Усянь видит гнев в его глазах. — Никто, кроме отца, никогда не называл меня так, с тех пор как мне исполнилось три года. Вэй Усянь ухмыляется, превращая робость в ложную уверенность. — А твоя мать не может тебя так называть, А-Ли? Вэй Усянь видит возмущение, ярость в каждой черточке лица своего сына, и, ладно, теперь Вэй Усянь видит сходство между ним и его сыном. Гнев на лице Лань Вансяня превращает его черты в то, что Вэй Усянь привык видеть в зеркале, в своем старом теле. — Не смей… — говорит Лань Вансянь, и даже Лань Сычжуй теперь выглядит рассерженным, брови нахмурены, кулаки сжаты. — Мне всё равно, ненавидишь ли ты Старейшину Илин, или он убил всю твою семью, или ты ненавидишь то, что он сделал — не оскорбляй память моей матери! Сердце Вэй Усяня замирант. Он не подумал… А-Ли был с ним всего три года, меньше четверти его жизни, и А-Ли всё ещё любил его, всё ещё сильно к нему привязан… Вэй Усянь двигается прежде, чем он успевает подумать, крепко обнимает сына, гладит его растрёпанные волосы. Лань Вансянь резко стряхивает его объятия, отталкивает его и смотрит на него, глаза практически сверкают от ярости. Вэй Усянь говорит себе, что он так поступает, потому что его сын не знает, кто он такой, но, тем не менее, боль сжимает его сердце. — Вэй Ин, — говорит Лань Ваньцзи, кладя руку ему на плечо, и Вэй Усянь отвечает по привычке, пока шок на лицах Лань Вансяня и Лань Сычжуя не напоминает ему о том, где он находится. — Но… — начинает Лань Сыжуй, широко раскрыв глаза. — Удар Цзыдяня… — Он работает только в том случае, если тело одержимо, — весело говорит Вэй Усянь. — Так получилось, что это тело было добровольно принесено мне в жертву! — Так ты действительно… — М-мама? — И голос Лань Вансяня дрожит, мягкий, нерешительный и испуганный, как будто его собираются отвергнуть в любой момент. Лань Сычжуй выглядит таким же ошеломлённым, с его губ срывается хриплое: — Ма… Сянь-гэгэ? Вэй Усянь улыбается сквозь расплывающийся взгляд и крепко обнимает обоих сыновей. — Сколько раз я тебе говорил, А-Юань, — мягко укоряет Вэй Усянь, — если ты хочешь называть меня мамой, то можешь. Лань Сычжуй тихонько смеётся и зарывается лицом в плечо Вэй Усяня. — Хорошо, мама. Рядом с ним Лань Вансянь напряжён, как доска, и Вэй Усянь чувствует шок в его запахе, сандаловое дерево и специи разбавлены горько-сладким запахом удивления. Вэй Усянь улыбается, целует обоих сыновей в макушки и прижимает их к себе. — Все хорошо, А-Ли, — шепчет он, и он больше чувствует, чем ощущает, как его собственный запах тает, превращаясь в нечто успокаивающее, пряность чили приглушается до мягкого оттенка, дополняя сладкий аромат цветов лотоса. — Всё в порядке, это правда я, А-Бао, я вернулся, я вернулся. Вэй Усянь чувствует, как в ту же секунду Лань Вансянь обмякает в его объятиях, сжимаясь и прижимаясь к нему, и чувствует горячие слезы, пропитывающие его ханьфу, и Вэй Усянь чувствует, как его собственные слезы начинают катится по щекам. Тринадцать лет его сыновья были без него. Он так много пропустил в их жизни, так многого не знал. Но он вернулся, и теперь ему предстоит выяснить это до конца их жизни.