Бабочки и трип

Отчаянно хотелось, чтобы Чанбин сломал ему рёбра. И чтобы трахнул. В принципе, эти две вещи можно совместить. Капля тёмной, почти чёрной крови тягуче стекала по предплечью, рядом лежал использованный шприц, пальцы слегка подрагивали. А в голове умирали и рождались вселенные. Стальная поверхность медицинского стола неприятно холодила босые ступни. Сизый дым превращал комнату и людей внутри в неясные, мутные образы. Всё казалось эфемерным: предметы, звуки, цвета, время, собственное тело и собственная личность. Феликс смотрелся до отвращения художественно среди этого упорядоченного хаоса. Он словно был глазом греховной бури — тихий, безмолвный, безотказный. Умирающий в одиночестве и только для Чанбина. Слишком эфирный, чтобы быть настоящим. Он ощущал себя бабочкой — нежной, хрустальной, фантомной — такой, что жили в его груди, что каждую секунду бились в агонии от любви к Чанбину и заставляли бешено рвать ногтями собственные рёбра — в безуспешной попытке избавиться от нестерпимой боли. Любить — больно. Внезапно чья-то холодная рука бесцеремонно схватила запястье, чей-то раскалённый язык коснулся тонкой кожи со вздувшимися фиолетовыми венами. Чанбин с жадностью слизнул жгучую, отравленную кровь. Феликс слепо улыбнулся ему. Ничто в каждой из реальностей не имеет значения, когда он рядом — его обожаемый дьявол. Его смертельная зависимость. Горьковато-сладкий травяной запах марихуанового косяка и горящие желанием зелёные глаза представлялись космически восхитительным миражом. Глубокая затяжка, а затем — требовательный, мучительный поцелуй, кровь на покрасневших, слегка припухших ангельских губах, надрывный кашель. И терпкий дым, медленно убивающий всё, что делает людей людьми. Его мир, его новая вселенная отныне — в зелёных глазах, что с каждым днём тусклее. Но всё так же сказочно прекрасны. Феликс знает — если Чанбин хочет, он обязательно получит. А малыш не будет сопротивляться. Потому что любит чрезмерно сильно — вплоть до полного подчинения. Ближе. Ещё ближе. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Одним резким рывком Чанбин разорвал рубашку Феликса, обнажая его до крайности истощённое тело: уродливо худые ключицы, заострённые локти, торчащие рёбра с непроходящими кровавыми царапинами. Очаровательное зрелище. Железная хватка на горле, грубый толчок в костлявое плечо, удар затылком о стол, новые синяки на лопатках поверх старых — и Феликс лежит на холодном металле полуживой, но готовый на всё. Сильные руки нетерпеливо раздевают его. А внизу, между бёдер томительно влажно и невыносимо горячо. Чанбин самодовольно усмехается уголком своих сахарных, белых губ, в которых зажат дымящийся косяк. Какая прелесть. Его малыш такой послушный, податливый, зависимый. Течёт так сильно от простых прикосновений и взглядов. Видеть, до какой степени того накрывает от одного его присутствия, не говоря уже о близости — чертовски приятно. А Феликсу безумно стыдно. Снова. Каждый раз. Стыдно за то, какой он жаждущий и мокрый — всего лишь от единственного поцелуя. Потому что хочет невозможно дико. Чтобы Чанбин его — долго, жёстко, истошно. Как умеет только он. Вот так — быстро, яростно, без предупреждения и ласк. Одним уверенным движением — и до основания. Да... Чанбин никогда не спрашивал разрешения — просто брал. Да и зачем спрашивать, если ответ всегда один — безоговорочное согласие. Его никогда не интересовали желания Феликса, потому что малыш неизменно хочет того же, чего и он. Это всё не важно, потому что самые сумасшедшие фантазии Феликса воплощаются сейчас. Слишком реально. А его так отчаянно кроет. Чанбин убивает лучше самой качественной наркоты. Но за последствия никто из них ответить уже не сможет. Феликсу без него теперь — только сгореть. Лишиться рассудка и однажды больше не проснуться. Не однажды — сейчас. Навсегда остаться в этом волшебном сне, душащем беспорядочно-анархическими полубредовыми вспышками отчаяния и комбинационными чешуйчатыми крыльями. Чанбин двигался в нём исключительно искусно. А реальность неумолимо ускользала сквозь трепещущие ресницы. Тяжёлое дыхание, подёргивающийся кадык, голос, охрипший от стонов, запредельно бешеное сердцебиение и высокий пульс, по-детски миниатюрные ладони, судорожно вцепившиеся в края стола — воистину утомлённый, измученный ангел. Маленький как игрушка, ломать которую для Чанбина — подлинное садистское удовольствие. Внутри Феликса так жарко. Он — настоящее произведение искусства, изображающее божественное распятие. Чистый, невинный и такой... Чёрт. Что это? Едва заметное розовое пятнышко над разорванными капиллярами на бледной тонкой шее. Чужое. Чан. Это сделал Чан. Сука! Сколько раз Чанбин был близок к тому, чтобы убить Чана — миллионом самых зверских способов. Он ненавидел его. За то, что каждое утро Феликс уходил к нему. Но, несмотря ни на что, неизменно возвращался. И умолял больше никогда не отпускать. Феликс принадлежит Чанбину. Он своего малыша никому не отдаст. И уж тем более не станет ни с кем его делить. Это прелестное создание пробуждает в нём всё худшее — ему так нравится кусать, душить, издеваться и отравлять; нравится хрупкое тело, влюблённые взгляды, болезненно-сладкие крики, сводящие с ума. Феликс — его порочная, извращённая привязанность. Только его. И ничья больше. Чанбин трахал Феликса теперь с удвоенным остервенением — до кровавых синяков, дрожащих коленей, задушенных всхлипов и стонов. До исступления. Как можно больнее — чтобы запомнил, кому принадлежит. Чтобы знал, кто спасёт его, когда в следующий раз тело и разум будут сгорать от ломки, пожираемые тысячами крошечных четырёхкрылых тварей. А Феликс снова шептал что-то глупое о своей наивной любви. Плевать, что в душной комнате десятки других людей, что он перед ними совершенно, первозданно обнажён. Это больше не имеет значения. Они все теперь мертвы. Остались лишь грубые, рваные толчки и помутнённое восприятие окружающей действительности, по интенсивности схожее с психозом. Пепел осыпался с косяка, оставляя ожоги на неестественно впалом животе, от сладкого дыма слезились глаза, бёдра сводило судорогой. А обезумевшие бабочки в груди заставляли захлёбываться собственным голосом. Нет, Феликсу не больно. Но он больше не выдержит. Взрывной разряд нервной напряжённости практически лишил чувств. Это было похоже на то, как умирают звёзды — ярко, неотвратимо, гибельно прекрасно. Мир в одночасье рухнул, и собрать его заново возможности больше нет. В горячих белых каплях на рёбрах, бёдрах и внутри него — тысячи жизней. Таких же загубленных, как и его единственная. Эмоциональное состояние граничило с высшим божественным откровением. Давясь слезами, Феликс бесконечно, словно молитву, повторял одно лишь слово. «Люблю, люблю, люблю...» Только ведь... Это не любовь. Это чувство совсем иное — абсолютно конченое, абсолютно больное, неизмеримо мёртвое. И если бы получилось заставить агонизирующее сознание выполнять свои функции, хотя бы немного, он бы понял, что это вовсе не фигура речи. Это — объективная, неоспоримая реальность, которую он самозабвенно игнорировал, которую с готовностью променял на головокружение, удушье, истощение нервное и физическое, и эти пленительные зелёные глаза. Малыш и дилер, ангел и дьявол — они оба уже мертвы. Белый сахар любви давно растворился в чёрной чашке зелёного чая. Бабочки утоплены в едкой кислоте, которой стала их кровь.

***

У дальней границы огромного кладбища, в тени погибающего мертвенно-зелёного дерева — две заброшенные, безымянные могилы. Чёрная земля вокруг них отравлена трупным ядом и безнадёжной, неизлечимой любовью. Каждое утро сюда прилетает пара белых фантомных бабочек, что, наконец, свободны. Им больше не больно. Маленькому ангелу нет места в Раю, но ему это не нужно. Он счастлив сгорать в Преисподней — со своим обожаемым дьяволом.