Spooky Stories under Сheckered Blanket

На праздник конца года собиралось все горожане и люди с окрестных ферм, но были люди и приезжие. Бродяги, странствующие поэты и ученые заполняли таверны и подворотни. Всякий пытался разжиться в это время: кто торговлей, а кто и разбоем. Однако, был среди всей этой пестрой толпы один темный силуэт. Лицом он был молод, но никогда не улыбался. Кутался в поношенный серый плащ, и если бы ни лютня, то и не признал бы никто в нем музыканта. Лютня эта покрытая узором дубовых ветвей, с посеребреными ладами о колками, в отличие от его наряда, была прекрасна, как солнечный день. Всякий встретивший его обычно удивлялся, как инструмент, достойный королевского певца, мог оказаться в руках оборванца. Однако, стоило ему заиграть и подозрительность зевак сменялась благоговением. Он играл на площадях, в тавернах и подворотнях, и исчезал, стоило городничему или старосте послать за ним. Так переходил он из города в город, из деревни в деревню с караванами почти целый год. К концу сезона судьба принесла его в столицу. Шел третий день гуляний. В воздухе витал стойкий запах сырого мяса, рыбной похлебки и пива. Зевак было немного — многие пытались протрезветь перед священной ночью. Музыкант сидел в подворотне на старом ящике, смотрел на крыши домов, не замечая ничего вокруг, и играл. Тихая тоскливая мелодия дурманила разум не хуже молодого вина и уносила его прочь от грязной улицы в прекрасное прошлое. — Кто тут у нас? Певец, который никогда не поет? — смеющийся старушечий голос прервал мелодию. Музыкант обернулся. Старушка внимательно смотрела на него из окна дома, о стену которого, он опирался спиной. — А нужен ли ей твой обет молчания? — продолжала посмеиваться старушка. — Не знаю, — опешил музыкант и решил уйти. — Так может спросишь ее? — старушка уперлась ладонью в щеку. — Не могу. Она мертва. — он поднялся и закинул лютню на плечо. — Глупец! — гаркнула старуха, — То, что она мертва не означает, что ей нечего тебе сказать! Музыкант поморщился и зашагал прочь. — Не будь дураком! -провожал его скрипучий голос, — Найди ее и поговори с ней! К вечеру ветер разогнал облака, и алый свет закатного солнца залил все вокруг. Музыкант сидел на крыше таверны. Взгляд его был прикован к горизонту. Огненный шар опускался все ниже и ниже, напоминая о том, что всякий огонь обречен погаснуть. Он часто замечал себя завороженно следящим за танцами пламени свечей или очагов. Жёлтое платье с красной лентой кружится, качается из стороны в сторону, делает пируэты и вдруг ему кажется, что он слышит ее смех и хлопки в ладоши. Он играет не сводя с нее глаз, она кружится, кружится, подпрыгивает. Маленькое пламя. Кенина. Желтое платье с красной лентой. Музыка льется сама собой, такая же прекрасная и легкая, как и она. Солнце наконец скрылось в редких облаках у самого моря. Люди стали выходить на улицы и собираться на площади. Музыкант пробился сквозь толпу к одному из пустующих торговых полков и стал настраивать лютню. Людей становилось все больше. Женщины и мужчины, дети и старики, крестьяне и богачи — все толпились здесь в своих лучших нарядах. Настал час, когда погас весь огонь в домах и на площади. Солнце тоже скрылось, и, казалось, весь мир погрузился в серый мрак. Жрец в центре площади мерно высекал искру огнивом. Восемь щелчков, и вот, новорожденное пламя под всеобщие возгласы разошлось по по толпе. Горящие факелы и фонари превратили толпу в кучку светлячков. Загорелись ритуальные костры. Настало время для радости и плясок. Музыкант закинул ногу на ногу и начал простенькую народную мелодию. Зеваки вокруг него попятились. Девушки прихлопывали в такт, а дети подпрыгивали и кружились. Кто-то выждал начало мотива и запел. И еще один и еще. Казалось, вся толпа подхватила простую, веселую песню. Вслед за детьми плясать стали взрослые. Один лишь музыкант молчал, пряча грустное лицо в тени плаща. Он любовался пляшущими огоньками и вслушивался в смех. К его звукам лютни присоединилось радостное щебетание флейты и глубокое мерное уханье барабана. Танцующих становилось все больше. Мелодия повторялась, неслась по кругу как и группы танцующих. Вдруг кто-то проскочил мимо него, позвякивая медным фонарем. Лишь на мгновение пламя свечи сложилось в женский профиль. Ее профиль. — Спой для меня! — окликнул его до боли знакомый голос и пальцы музыканта сорвались со струн. Но никто не заметил этого, ведь мелодию уже подхватили другие лютни. Она росла и спадала в непрерывном движении по кругу. «Спой для меня!» — снова прозвучало в его голове. И он запел. Звуки его голоса заставили толпу вокруг притихнуть. Завороженно слушая, они перестали танцевать, и вдруг мелодия изменилась, переросла в другую. Подхватив ее, он на полуслове начал новую песню. Все тише становились звуки лютен и флейт, все громче звучал барабан. В такт его ударам танцевали люди — начинался ритуал придания жертвы огню. Музыкант допел куплет и умолк, пряча лютню под плащ. Толпа стала двигаться к кострам. Первый перепрыгнувшие смеясь, пели и танцевали, но их голоса не могли пробиться сквозь звуки барабана. Музыканта вытеснили вперед, и вот он уже был в первом ряду среди тех кто собирается прыгнуть. Раззадоренное прыжками пламя танцевало свой танец, далекий от общей темы. Музыкант завороженно следил за ним, а в голове звучала та прекрасная легкая музыка. Кенина. Маленький огонек. «Иди ко мне» — вновь прозвучал знакомый голос. Он шагнул вперед. Вдруг все звуки мира затихли, кроме стука его сердца. Он разбежался и прыгнул. Пламя тоже подпрыгнуло, цепляя края его плаща. Кто-то в толпе испуганно охнул. С него сорвали с него горящий плащ, но музыкант не замечал этого. Как завороженный, он следил за фигурой девушки фонариком — она удалялась от толпы и уже миновала арку городских ворот. Под крики «Куда ты!», «Вот дурак», " Пропадешь же!» он выбежал за стены. Силуэт казалось танцевал, подпрыгивая и кружась. Маленькое пламя. Она свернула от старой дороги к лесу. Он шел следом, бежал, пробираясь сквозь заросли дикой ежевики, спотыкаясь о корни и цепляясь за ветви. Как бы сильно он не спешил, не удавалось ему догнать это пламя. Но он продолжал бежать, пока оно не скрылось из виду за очередным буреломом. И только тогда он понял, где оказался. В Безвременье нет границ, и все миры становятся одним… Вокруг было так тихо, что его сердцебиение напоминало на раскаты грома. Он сжал гриф лютни и вздохнул. Тишина и тьма начали сводить его с ума. Ему вдруг показалось что кто-то шепчет: «Человек-человек-человек». Голоса усиливались. Они шипели, каркали, блеяли, сливаясь в ужасную какофонию. Он чувствовал, как множество любопытных и голодных глаз уставилось на него. Он знал, что ему не выбраться. И он вздохнул и запел в свой последний раз. Пальцы ударили по струнам и вакханалия звуков вокруг затихла. Он пел о ней. О своем маленьком пламени. О Кенине. Некогда веселая песня теперь звучала на минорный лад, и голос его казалось стал плачем. Он пел пока мог. Пока не сорвался его голос и пока не истерлась кожа на пальцах. Тогда он затих и стал ждать момента, когда тысячи лап и зубов вопьются в его плоть. Он этого не происходило. Тишину нарушил далекий скрип ветвей. Голоса снова зашептали: «Король-король-король». В чаще вдруг появился огонек, холодный но очень яркий. Он приближался. Перед музыкантом предстал юноша невероятной красоты. Лицо и ладони его светились, а одежда казалось состояла из ветвей. — Твое пение поразило меня и мою жену, — рассмеялся юноша, — Ты пришел сюда поздравить нас? Тогда почему ты поешь о какой-то девушке? Музыкант испуганно замолк, пытаясь прийти в себя. — Чего молчишь? — В-ваше величество! Я поздравляю вас, конечно… Я пришел сюда, следуя за своей возлюбленной, и пел я о ней, ибо только о ней хотел бы спеть в последний раз… — Да, здесь нет места людям. — снова рассмеялся юноша, — Но я решил пощадить тебя, в благодарность за твою прекрасную песню… Ступай назад и не заходи сюда больше. — Ваше величество, прошу вас, позвольте лишь раз увидеть мою Кенину! — взмолился музыкант. Юноша уставился на него с любопытством и снова захохотал: — Будь по твоему… Пойдем! Они долго шли в по темному лесу, пока сквозь ветви не стал пробиваться яркий свет. Небольшая поляна была залита теплым светом. Старенькую землянку в центре окружали цветы и грядки душистых трав. Над ними роились пчелы и шмели. Маленький медный фонарь стоял на окне, и пламя в нем покачивалось в такт голосу Кенины, звонкому и радостному, как летний день. Позабыв о Короле, музыкант побежал вперед. Кенина разводила огонь в очаге, когда он показался на пороге. — О, это ты… Так и знала, что ты не успокоишься. — вздохнула она, — Зря я послушала Королеву… Музыкант опешил: — Кенина! Наконец-то я нашел тебя, а ты… Ты не рада мне? Она поднялась с коленей и отряхнула ладони от золы: — Я рада! Но я мертва и спела уже все свои песни. Ты нет. Ты жив и должен быть с живыми! Музыкант потерянно разглядывал ее лицо: оливковая кожа с россыпью веснушек, темные волосы в небрежном пучке и лукавая улыбка были прежними, но желтые глаза теперь сияли, как солнце. Ему казалось, что все это обман, что через мгновение она рассыплется прахом, и его снова будут окружать тьма и холод ночного леса. Но она просто шла к нему. Теплые, грубые от струн и работы, ладони коснулись его щек. Из его глаз потекли слезы. — Кенина… Я-я хочу остаться с тобой! Или пойдем со мной! Прошу тебя! Мы придумаем, что-то… — Нет! Это не правильно. Ты должен петь и играть! Ты должен встречать рассветы, — она стала целовать его щеки. Слезы таяли от горячих прикосновений ее губ. — Ничто не радует меня с тех пор, как ты ушла. Зачем мне жить там, если я не могу слышать, как ты поешь и видеть, как ты танцуешь… — пробормотал музыкант. — Ты врешь себе и мне, — лукаво улыбнулась Кенина, — разве ты не видел меня прошлой ночью? Разве ты не слышал мой голос? — Я думал, я схожу с ума, — он уткнулся лицом в ее ладони. — Любовь это безумие. — засмеялась она, — Возвращайся и пой! — Даже если так… Ты думаешь, Король позволит мне?  — Нет, конечно нет. Раз он привел тебя сюда, а больше никто не смог бы это сделать, он явно хочет вынудить тебя остаться… Но я знаю, что делать! — она подошла к окну и протянула ему свой фонарь, — Король коварен. Он будет пытаться остановить тебя, но он не сможет остановить священный огонь королевы. Не слушай его, что бы он ни сказал. Иди вперед, пока не увидишь рассвет. И не оборачивайся! Ни за что не оборачивайся! Даже если я позову тебя! Верь мне! Музыкант поймал ее ладонь и поцеловал пальцы, желая снова ощутить ласковое тепло. Кенина улыбнулась:  — Иди и пой для меня! Я буду с тобой всегда, в каждом пламени свечи, в каждом фонаре и очаге, я буду Танцевать для тебя… Он взглянул в ее лицо, пытаясь запомнить теплый свет ее глаз, почувствовать его напоследок. — Иди! Музыкант вышел. Вместо светлой поляны с цветами и пчелами его встретил молчаливый черный лес. Стоило ему сделать пару шагов как позади его зазвучал голоса: — Предатель! — Сбежал! — Ты бросил ее! Ты предал ее! — Снова… — Снова предал! Голоса следовали за ним все время, пока он шел. Они менялись. Это были голоса давних знакомых, друзей, наставников, родителей — всех, с кем он был когда-либо знаком. Они говорили о том, как погибла Кенина, о том, что его не было рядом. Они будто знали каждую его мысль, за весь тот год, что он провел один. Но он шел вперед за светом фонаря. Пламя танцевало, и музыкант думал о песне, что напишет в его честь. В душе его теплилась надежда. Когда сквозь кроны ветвей стал пробиваться холодный утренний свет, он услышал ее голос. Такой громкий и пронзительный. Он плакала: — Вернись ко мне! Останься! Прошу тебя! Он остановился. Никогда раньше он не слышал ее плача. Сердце бешено колотилось. Теперь он заплакал сам: — Прости меня…