Spooky Stories under Сheckered Blanket

— Настька-негодница! А ну иди сюда! — из хаты раздался возмущенный голос Лизаеты Никифоровны. Настя оставила корыто с бельем. Ее не оставляло чувство, что снова придется перестирывать. Руки горели от ветра и холодной воды. Она прятала их в рукава старенького полушубка. — Где тебя, окаянную черт носит? Зовёшь-недозовешься! — Простите матушка, я развешивала… — Что ты развешивала? Одно дело не закончила, за другое взялась? Кто так делает-то, а? Посмотри на Марфушу! Видишь? Видишь? — Лизавета Никифоровна подхватила беленькую ручку, сидевшей за столом, Марфы и потрясла ею в воздухе, — видишь, что ты натворила, бесовское ты отродье?! На изнеженной ладошке девушки было красное пятно ожога. — Ай, маменька, не трясите вы так, больно же! — завозмущалась Марфа, вырывая ладонь из руки матери. — Прости, прости, голубушка! — провокавала Лизавета. Настя удручённо смотрела на сводную сестру. Видимо, Марфа полезла в печь и обожглась о сковороду. — Зачем ты пирожки на стол не выложила?! — продолжила Лизавета. Ее голос снова сорвался. — Матушка, но вы сами говорили, что если рано вытащить из из печи, тесто клёклое внутри будет… — Это потому, что ты косорукая, как мать твоя! Тфу ты погань, только и умела, что по деревне в венке шляться, да из лесу всякую дрянь тащить… Вся ты в нее, ведьмова кровь проклятущая! Давай сюда руки! Лизавета подхватила из кадки с водой пучок осиновых розг. Настя вытянула руки и приготовилась. Худенькие, красные от холода, покрыты мозолями ладони дрожали. На них уже было множество шрамов, старых и свежих. Лизавета всегда могла найти повод. Удар, второй, третий. Розги обжигали кожу. Руки тряслись все сильнее, но она упорно продолжала держать их навесу. Четвертый, пятый, шестой. Из свежей царапины в лицо Лизаветы брызнула кровь.  — Мерзость! — он утерла лицо краем фартука, будто это были помои а не кровь, — Прочь с глаз моих долой! Настя не глядя спрятала ладони в рукава и вышла из хаты. Ветер стал злее. Он продувал полушубок насквозь. Настя сгорбилась и пошла назад к корыту и верёвкам. Теперь она вся дрожала. Ей хотелось спрятаться за поленницей у сарая и плакать, но она продолжала идти. У нее нет выхода. Ветер сорвал чистые льняные рубахи и раскидал их по влажной грязи, в которую неизбежно превращается земля на всяком подворье в ноябре… *** — Увози, эту тварь отсюда! Увози, я сказала! Чтоб глаза мои ее не видели! Одни напасти от нее… — шипела Лизавета. Настя лежала на завалинке за печью, укрывшись полушубком поверх старого одеяла. Она старалась не дышать лишний раз. Лизавета не унималась: — Ты понял меня? Бесовское она отродье! Третьего дня стирала она Марфушино платье и что теперь? Болеет Марфуша! Слегла горемычная, лихорадит ее. Ты что хочешь, чтобы померла наша голубка? Отец молчал. Настя подумала, что он молчит с тех пор, как появилась в доме Лизавета. — Ты понял меня?! Ответа не последовало. Но Настя знала, он кивнул. Она зажмурилась так сильно, как только могла. Завтра все закончится… Утром она проснулась от сильного запаха самогона. Отец спал, уронив голову на стол с кружкой в руке. Снова ей набирать воду. Настя тихо оделась, взяла ведра и коромысло. Середина декабря, мороз крепчал. Штопанные валенки поскрипывали на свежем снегу, то и дело норовя соскользнуть и унести худенькое тельце девушки в овраг. Она вспоминала. В детстве в такой мороз ее щеки становились красными как грудка снегиря. Отец катал ее на санках по двору, а мама… Она учила гадать со свечей на воде вечерами, рассказывала, какие травы пить от простуды, и как пришить пуговицу на удачу. Настя любила ее. Пока она не ушла… Девушка остановилась у небольшой пристани. Поземка играла с пуховыми снежинками на старых досках. В то лето они сидели здесь вместе. Мама плела венок из ромашек, вставляя в него васильки и колосья. — А почему ты должна уйти? — Настя шлёпала ступнями по воде и завороженно смотрела в воду. Она не понимала. Не могла осознать. — Так надо, моя хорошая, — голос матери всегда был звонким и игривым, но сейчас было в нем что-то тоскливое, обреченное, — ты тоже должна будешь уйти, когда подрастешь, такая наша судьба. — Я не понимаю… — Помнишь сказку? Живёт в лесу Мороз-Лиходей… — Что за глупости! — Настя, с силой шлепнула пяткой по воде и взглянула на мать — не надо со мной шутить, я не маленькая уже… — Я не шучу, Настенька. Наша деревня старая. Давно она стоит и всякая напасть ее стороной обходит. А знаешь почему? Мороз-Лиходей хранит нас. Раз в тридцать три года женщина, наученная колдовским примудростям идет в лес, чтобы стать его женой. — Но зачем? Зачем ему столько жён? — Не знаю, Настенька, — вздохнула женщина и опустила готовый венок на голову дочкри. — А почему ты? Маришкина мама тоже умеет воду заговаривать! — Не умеет она. Для этого дар нужен. А он только в нашем роду есть… Настя опустилась на колени и стала бить тонкий лёд проруби коромыслом. Руки горели от мороза. Каждый шрам напоминал о себе резкой колющей болью. Всплеск воды одно ведро, второе — готово. В зеркале из водной глади она увидела свое отражение. Худое, уставшее, синеющее лицо. Нет больше ни щек ни румянца. Она так же медленно пошла назад, стараясь не упасть. Отец запрягал в сани мерина. Настя молча пошла в хату. Тихо. Лизавета и Марфа не выходили или ещё спали. Настя поставила воду у печи, повесила коромысло на гвоздь и замерла. Она прощалась с домом. Знала, что больше не вернётся сюда. Позади скрипнула дверь: — Настя… — прошептал отец. Он сдерживал слезы. Настя вышла не проронив ни слова. Старые сани застелены соломой. Лизавета даже одеяла для нее пожалела. — Доченька… — отец упал на колени перед ней и несколько минут рыдал, упираясь лбом в носы ее валенок — Перестань, батюшка. Это все равно бы случилось… — Да как же это так, своего ребенка родного в лес везти… Настя молчала. Она знала, ничего не изменится, у нее нет выбора. *** Скрип полозьев затих на опушке леса у старой корявой ели. — Настя? Давай уедем, а? Пока не поздно, давай? Ехать далеко до ближайшей деревни правда но это ничего, вы доедем — отец вдруг обернулся, в его глазах блеснула искорка надежды — Нельзя, батюшка, ты же знаешь. — Да шела бы эта ваша клятва бесовская… — он стащил с головы шапку и с досады бросил ее перед собой. — Я все равно не доживу до тридцать четвертой зимы — Настин голос стал безучастным и холодным. — Но ты хоть поживешь нормально… — Не получится, батюшка. Езжай домой, Марфа с Лизаветой ждут тебя. Отец ругался себе под нос, разворачивая сани. Настя прижалась спиной к стволу ели и закрыла глаза. Скоро все закончится. Солнце село. Настя стояла и смотрела вперёд, не двигаясь с места. Так должно стоять. — Тепло ли тебе, девица? — приятный мужской голос нарушил тишину ночи. — Тепло, батюшка… — ответила Настя. Он знала — это только начало. Мороз пробирал ее до костей. — Тепло ли тебе, доченька? — голос изменился, теперь это был голос ее отца. — Тепло, батюшка, — ей хотелось, согнуться, сохранить хотя бы ту последнюю каплю тепла, что осталась в ее груди. — Тепло ли тебе, Настенька? — голос снова изменился. Лёгкий, игривый голос ее матери звучал над самым ухом. — Тепло, батюшка — Настя сглотнула. Сейчас бы обернуться, вновь увидеть лицо матери, но она продолжила смотреть вперед. — Сильная ты, Настенька… Вся в мать — теперь казалось это был и не голос вовсе. Будто ветки на морозе трещали, — чего же ты хочешь, раз пришла? Настю пробила дрожь. Она знает, чего хочет. Чего хотела все эти годы. Теперь время настало: — Позволь мне батюшка, с матерью моей названной встретиться ещё разок, — страх в голосе Насти сменился холодным безразличием, — скучаю я по ней… Ледяной голос заскрежетал, подражая человеческому смеху: — Всего-то? Ты могла попросить чего-нибудь другого. Например, увидеть родную матерью ещё раз… — Я и так встречусь с ней — отчеканила Настя. — Ну будь по твоему… Корявые ветви обвили горло Насти, прижимая ее к стволу дерева. Она почувствовала как что-то холодное разрывает ее плоть, пронзая грудь. Ледяные шипы — один, второй, третий — они дробили кости, пробираясь к сердцу. Так больно. Она хотела кричать, но не могла и взоднуть. Воздуху не осталось места в ее груди, ее заполнил лёд. Насте казалось, что пытка длиться бесконечно долго, но вдруг боль исчезла, оставляя в теле лишь лёгкую дрожь. Ветви отпустили ее, и она осела на колени. — К утром вернёшься к матери названной своей. Иди и не оборачивайся. Через день и ночь я сам тебя заберу… — скрипел голос. Настя взглянула на свои руки. Ранее красные от холода, теперь, они стали белыми, почти прозрачными, как у Марфы. Только мертвыми. Они продолжали «гореть» как и раньше, однако теперь так «горело» все ее тело. Она чувствовала, как с каждой минутой холод ледяного пояса в груди наполнял всё ее тело. Не будет больше боли. Настя усмехнулась, и поднялась на ноги. Наконец-то. *** Она шла. Ноги ее больше не проваливались в снег. Она чувствовала, как что-то умирает в ней. Что-то, что давно болело наконец-то обретает покой. К рассвету она прошла половину пути и увидела торчащие из снега полозья саней и кровь на белом снегу. Отец тут. Старый мерин в темноте угодил в волчью яму. Она не повернула головы, проходя мимо. В ее душе больше не было ни сострадания, ни жалости, ни любви. Холод и жажда мести переполняли ее. Вечером она вышла к дому. Их старая хата была на краю леса и деревни, как и полагалось ведьменому жилищу. Лизавета рзвешивала полотенца и ругалась себе под нос, то и дело растирая ладони. — Здравствуй, матушка — голос Насти стал хриплым. Он напоминал треск свежего льда в проруби. Лизавета испуганно обернулась и стала пятиться: — Бесовское отродье, а-а-а. Не подходи, не подходи… Святые угодники, на земле и небесах, услышьте мои молитвы… — Я скучала по тебе, матушка — Настя сделала несколько шагов вперёд — по доброте твоей, по ласке… Не смогу я уйти не попрощавшись. Позволь обнять тебя. Настины ладони обхватили лицо Лизаветы. Женщина пыталась вырваться, но все тщетно: — Марфа, беги, Марфа… — успела прокричать она. Настины пальцы уперлсь в глаза женщины. Слезы и кровь в жилах превращались в лёд. Каждое движение Лизаветы ранило ее, но она продолжала биться и кричать пока ее веки не осыпались, как пепел, а голос не стих. Только тогда Настя отпустила ее. Кожа Лизаветы потрескалась будто глина в жару. Кровь не вытекала из ран, а нарастала на трещинах причудливым узором рубиновых кристаллов. Женщина дрожала и хрипела, не в силах сдвинуться с места или хотя бы пошевелиться. — Ох, матушка, что же я наделала! Теперь ты не сможешь увидеть, как я ухожу… — проскрежетал голос девушки. Но Лизавета пожалуй уже не слышала ее. Настя пошла в хату.