Пьяные выходки

— Однажды господин Камисато проиграет тебя в карты, и тогда, уж поверь, я как следует отыграюсь, — громко, надрывисто обещается Итто, обнажая острые зубы. Тома этого не боится ни капли. Такое животное бахвальство лишь веселит его. — Не говори глупости. Неужели один глоток сакэ туманит твой разум до такой степени, что ты сам не соображаешь, что несешь? Упоминаешь Аято-сана ты, а прилетит нам обоим. — Я не пойму никак, ты его боишься или просто не любишь? — Ну хватит уже, — резко обрывает Тома. — Язык у тебя чешется? Поговорить больше не о ком? Тома до предела взвинчен, хоть и ожидал этого: выпивать с Аратаки — все равно что тестировать новинки с рук Йоимии. Это не всегда безопасно. Порой это весело, занимательно и прекрасно, но иногда отошедший от всяких приличий Итто заносится, забывается и несет всякую чушь. И это в лучшем случае! Гораздо чаще он лезет меряться силой или устраивает поединки, из которых выползает минимум один раненый. Тома на эти заскоки смотрит с милосердным снисхождением, и только. Ввязываться в это нет ни времени, ни желания. Когда он чувствует, что Итто заводится, что Итто готов вот-вот встать в боевую стойку, он грозится уйти, и дикий Аратаки тут же, пусть и через силу, успокаивается. Но рано или поздно это перестанет действовать. Однажды Аратаки не послушается, а Тома действительно уйдет, и эта дружеская посиделка останется темным пятном в истории их яркой, ценной дружбы. И это нужно предотвратить, пока кризис не начал подступать. Итто иногда подрагивает и рычит, да и в целом сидит за столом он неспокойно. Томе, которому хочется отдохнуть после сытного ужина, никак не понять этого бандита. Все его несет куда-то горячая, демоническая кровь, хотя от демона у него только пагубная азартная тяга к алкоголю и картам. В остальном — добрейшей души человек, просто с очень длинным языком. Который Томе иногда хочется бантиком завязать. — Сам-то не устал меня затыкать? — с издевкой плюется Итто. — Устал, — честно отвечает Тома и, уже особо не соображая от злости, по-хозяйски усаживается на колени Аратаки. Ноги у него массивные, накачанные, огромные, и ощущаются совсем как кресло. Тома на них устраивается поудобнее, с насмешкой глядит на Итто и победно улыбается. — Слезь-ка с меня! Тома и не думает. В конце концов, не только у Аратаки есть дозволение на пьяные выходки. Тома ерзает на удобных коленях, сжимает их собственными бедрами. Он возвышается над Итто, горделиво и шаловливо разглядывая его, непонимающего и сконфуженного. Он очень милый, когда не понимает, что происходит, когда хлопает глазами и не может выдавить из себя ничего, кроме нечленораздельных возмущений. Он вообще похож на кипящий чайник, у которого вот-вот от ярости лопнет носик. — Хватит тебе кричать, — говорит Тома и, сжав бедрами крепкие ноги Аратаки, касается пальцами его правого рога. От этого Итто тут же дергается, умилительно воскликнув что-то непонятное. Он то ли гавкает, то ли мычит от неожиданности. Тома не удерживается от надменного смешка, медленно клонится к вспыхнувшему лицу. От Аратаки пахнет лесными травами и костром, сакэ и жареными закусками. Тома обхватывает толстый рог ладонью, чуть сжимая его у самой макушки головы. Итто на это реагирует, как обычно: он в спине выгибается, пытается то ли сбросить Тому с колен, то ли заставить его руку двигаться по рогу. Тома это зрелище находит прекрасным. Итто всегда был слаб к прикосновениям и поглаживаниям. Рожки у него такие чувствительные, что даже посмеяться над этим стыдно. Тома может только добродушно и услужливо их наглаживать, чтобы Аратаки продолжал получать удовольствие. Дрожь во всем его крепком, мускулистом теле отдается в бедрах Томы. Это приятно до чертиков. — Какой же ты!.. — Какой? — напрашивается Тома и сжимает рог поплотнее, ведет ладонью по нему вверх, понемногу ослабляя хватку. Такие махинации не оставляют чувствительного Аратаки равнодушным — он из дикого, неприрученного волка сразу превращается в покладистого домашнего зверька. Его не узнать — он едва ли язык от эйфории не высовывает. Тома убыстряет свои незамысловатые движения. Он протягивает вторую руку уже намного увереннее, буквально притягивает за них Итто, как искусный тореро, и продолжает наглаживать оба рога. То ли от безысходности, то ли от избытка чувств Итто обхватывает его талию руками, прижимает к себе покрепче, будто от этого его удовольствие станет еще ярче. Дыхание прерывается у обоих. Полураздетый Итто невероятно горяч (по мнению Томы, во всех возможных смыслах), да и глаз бога, пышущий жаром из-за прилива чувств вздохнуть толком не дает. Итто дышит чуть ниже, чем в шею, и это — уже слабость Томы. Поэтому, чтобы глупый-глупый Аратаки не догадался его поцеловать, Тома ускоряет и без того ужасно пошлые движения на чужих рожках. Он старается, он выжимает из себя последние силы — самому до жути хочется расслабиться на широкой, крепкой груди, отдаться властным касаниям и поцелуям. Он стойко держится, чтобы подольше полюбоваться на полностью покорного Итто, которому нужно немного ласки, и только. Хочется почесать его за ухом, но Тома ограничивается лишь парой слов: — Хороший мальчик. Аратаки реагирует мгновенно желанием вгрызться в шею Томы, неотесанно и грубо приласкаться к нему. Ему уже мало одних только нежностей на рожках. Он распалился до предела. Но Тома не особо расстроен. Он чуть приподнимается на чужих коленях, целует каждый рог поочередно, уже порываясь и ртом опуститься на них. Только острые кончики и опасность разодрать ими горло останавливают Тому, пьяного от сакэ и вседозволенности. Мягкими поцелуями он проходится по непослушной, жесткой шевелюре. Он не особо против, если Итто распаляется. Так Итто еще привлекательнее и прекраснее.